Корова

Добежал он до уборной, дверь за собой захлопнул, присел и… обронил в самую дырку ингушский кинжал, за который намедни три рубля Картузову отвалил! Хоть плачь, честное слово!

В лес Елисей отправился сильно расстроенный неожиданной утратой – в раздумьях, в подсчётах: стоит ли ему чистильщиков нанимать или махнуть уже рукой и забыть, не вспоминать вовсе. Не вспоминать не выходило, зато накручивать себя, взвинчивать себе нервы получалось очень даже хорошо.

Последняя капля на звенящий нерв Елисея упала прямо с неба.

У подножья горы, где Кульков намеревался подстрелить какую-нибудь живность, ворона капнула на кумачовую его поддёвку. Вскипел Елисей, с ненавистью вскинул берданку и пальнул в гадину.

В ворону промазал, а попал во что-то здоровенное и жуткое, летающее и мигающее, невесть откуда взявшееся. Ранил чудище! Упасть, оно не упало, но жалобно так заблеяло, накренилось, окуталось дымом и, судорожно трясясь, начало полого заваливаться.

Решив, что случайно подстрелил не иначе, как самого змея Горыныча, Елисей, не разбирая пути, драпанул домой, не дожидаясь пока змий-подранок порвёт его в клочья.

Сказки-то – ложь, а когда над собственной головой летает выварка размером с теплушку, да ещё искрами сыплет, как в них не поверить?

Вглядываться в сторону горы вошло в привычку, но к лесу Кульков и близко не подходил с неделю, а то и с полторы. Помалкивал. А то ещё примут за сумасшедшего или пропойцу – век потом не отмыться. Однако любопытство страх одолело. Кульков закинул на плечо берданку, засунул за пояс ещё и дядин именной револьвер, истребовал у Глашки самый большой кухонный тесак и, перекрестившись у образов, отправился к горе.

Сыщик: В сыскную полицию Григория Андреевича Чуева не приняли из-за хромоты. Какую ногу за то винить, Чуев и сам не знал. То ли правую, что выросла чуть длиннее, то ли левую, что не догнала напарницу. Чувство справедливости, юношеская наивность и максимализм гнали Григория обивать казённые пороги, доказывать, что в сыскном деле, которому он намеривался посвятить жизнь, более востребована голова, чем ноги.

Однако почти везде в ответ получал он простую житейскую мудрость:

"Лишь крепкая пара ног, милостивый государь, и то по прошествии определённого времени, даёт право голове получать жалование!".

Скоро разочаровавшись и устав от родительской укоризны, от нахлебничества, Чуев подал прошение на скромную вакансию в один из акционерных банков.

– Сие вашей рукой писано? – поинтересовался управляющий.