Больница

 – Я не могу сказать, с какой радости ты тут очутился, но точно знаю, что ничего хорошего тебя тут не ждет, поэтому закрой свой рот и послушай меня! – из голоса кота испарился шуточный тон.

– Нет, это ты меня послушай! – перебил Виктор, уже не пытаясь встать.

Кот замолчал, но смотрел при этом на молодого человека как на идиота, отчего его снова захотелось пнуть, да посильнее. Но вместе с котом замолчал и сам Виктор, понимая, что по большому счету сказать-то ему нечего, и при любых раскладах все равно придется выслушивать кота, и, скорее всего, делать то, что он предложит.

– Ну и? Истерика закончилась или еще хочешь поиграть в обиженную девочку? – кот сел и, выдержав паузу и поняв, что ответа не последует, продолжил: – Вот и хорошо! Сейчас мы выйдем…

Договорить кот не успел, оборвав себя на полуслове, он повернулся к двери и зашипел. Звук открывающегося дверного замка наполнил комнату скрежетом и скрипом, от которого все присутствующие в комнате поежились, даже картежники поставили на паузу свою партию и повернули головы в сторону двери.

Дверь незамедлительно распахнулась и в комнату вошла та же женщина, что и привела Виктора в палату. Сделав несколько шагов, она остановилась и обежала заботливым взглядом, излучавшим спокойствие, всех обитателей комнаты (картежники при этом приветливо ей улыбнулись, а тот, который был дальше от нее, даже помахал рукой) остановила его на Викторе, по-прежнему сидевшем на кровати.

– Что ж ты голубчик так кричишь? – ласковым голосом, каким взрослые женщины говорят с маленьким ребенком, когда тот начинает доказывать какую-нибудь глупость – Перепугал Кирилла и Артем Сергеевича, – она указала ладонью на смотревших пустыми глазами картежников, которые никакого страха, как, впрочем, и других эмоций не выказывали. – Да и нас ты изрядно напугал. Что у тебя случилось? Кошмар приснился или расстроился, что не получилось покурить? – в ее мягком голосе витали нотки издевки и пренебрежения.

На слове «нас» Виктор заметил стоявшего в дверях крепкого молодого человека в больничной униформе, белых штанах и футболке, с отвращением, с каким обычно смотрят на коровью лепеху посреди дороги, изучавшим его. В руках он крутил резиновую дубинку, делая это привычными для него движениями, которые были отточены до такой степени, что могли загипнотизировать какого-нибудь идиота или обитателя местных палат.