Русские горки. Солнечный ветер

— Любопытно! Бросили герои фронт, но замашки свои митинговые, как и оружие, с собой привезли.

— Посетил я, давеча, большевистский митинг – орут благим матом о гидре контрреволюции. Все комиссары приблудные. Один Седельников местный – с детства его знаю, как отъявленного хулигана и хама.

— Не на долго их хамская власть. Квалифицированным рабочим их уравниловка нужна, как собаке палка. Знаю я сколько получали они на казённом заводе при государе-императоре. Прости, Господи, этого болвана.

— Забыли его все в Екатеринбургском изгнании. Не нужен он никому. Все сейчас от имени народа на власть претендуют. Вот и наш сосед Клим в совете представительствует.

— Неплохой он парень – грамотный. Зря он якшается с этими проходимцами – ведь повесят их скоро. А хороший механик на железной дороге любой власти нужен.

Раздаётся стук в дверь. Николай её открывает и видит молодую хорошенькую соседку – Елену.

— Здравствуйте, соседушка. Пожалуйте войти. Давно вас не видели.

Александр встаёт, подходит к Елене и целует ей руку.

— Бонжур, мадмуазель.

Елена делает шутливый реверанс.

– Бонжур, месье. Как наш шалопай? Не безнадёжен?

— Бойкий юноша. Однако, его французского я, пока, не понимаю.

«Со временем вы найдёте общий язык. Я в этом уверен. Довелось наблюдать с каким интересом он расспрашивал вас о вашем „Парабеллуме“» – вмешивается в их беседу телеграфист.

«Негодный бездельник! Расскажу маме – она ему задаст!» – возмущается Елена.

«Вы ещё не сказали нам, чему мы обязаны вашим визитом?» – интересуется домовладелец.

Елена всплёскивает руками.

– Ах, да! Мама приглашает вас на ужин. Приготовили, что Бог послал. Не обессудьте.

– А я паёк на станции получил и охотно с вами поделюсь.

— Ну, что вы! Спасибо.

И вся компания покидает комнату. При этом Александр придерживает дверь, пропуская Елену и успев при этом что то нежно шепнуть ей на ушко.

***

Революция добралась до Сарапула и сильно его изменила – он перестал быть чистым, уютным и безопасным, хотя вид на его раскинувшиеся по холмам кварталы и оставался живописным, если не приглядываться к деталям.

Дворникам перестали платить жалование, но никто не мешал им теперь пьянствовать, орать на митингах о прежнем угнетении и потихоньку марадёрствовать.