Золотой медальон

Отмечая, что это время хоть и было проведено с пользой для дела, дальше задерживаться у Вовчика Витька не имел права, потому что преступник тоже, поди, не сидел сложа руки, а выдумывал какую-нибудь новую авантюру, например такую: как подороже продать золотой медальон. Хотя в научном значении, для тех, кто понимает, он вообще не имеет цены.

Уже прощаясь в дверях, Витька сочувственно спросил у Вовчика:

– Чем будешь заниматься, пока волосы не отрастут? Небось, скучно одному?

– Что ты! – замахал руками деятельный Вовчик.

После неудачного эксперимента, в результате которого пострадала Вовчикова шевелюра, Витька был готов ко всему и ничуть не удивился, только спросил:

– Зачем это тебе?

– Чтобы читать в подлиннике одного древнего китайского мудреца, – ответил Вовчик, – по имени Конфуций.

– Ну тогда, конечно, – согласился с ним Витька и не без гордости за своего друга подумал: если с Вовчиком за его интересную на события жизнь ничего такого не случится (в этом месте Витька не забыл на всякий случай постучать по дереву), то он, без всякого сомнения, станет великим учёным.

11

Великий сыщик шёл по улице с заложенными за спину руками и со свесившейся под тяжестью дум головой. Со стороны его согбенная фигура напоминала учителя истории Серафима Фёдоровича, который от старости к тому же слегка подшаркивал ногами, возвращаясь неторопливой походкой из школы домой.

Занятый важными размышлениями о вреде преступников всех мастей, великий сыщик не сразу услышал пронзительный голос:

– Витя! Витя!

Витька недоумённо огляделся и заметил Пельменя. Тот сидел за столиком летнего кафе и приветливо махал ему рукой, успевая ложкой в другой руке таскать мороженое из стеклянной вазочки себе в рот.

При виде своего помощника доктора Ватсона (как точно успел окрестить его Иван Иванович) у Витьки недоумение возросло ещё больше, потому что иначе, как Картоха, безмозглый Пельмень его не величал.

Но тут Витька разглядел его отца дядь Женю, сидевшего напротив, на которого он вначале не обратил внимания из-за своего обалдения, и сразу всё стало ясно: не будет же Пельмень при отце выказывать свою дурь, крича на всю улицу дурацкое прозвище.