Эскадра

Весело было узнать, что эти самые алжирцы неплохо говорят по-французски, но делать из них если не хороших, то хоть каких-нибудь солдат крайне тяжело – в то время как компания непойми каким ветром занесенных во Францию белорусов языка не знала вообще, зато сержантский экзамен сдала раньше, чем экзамен по этому самому языку… Мгамба, закончив обучение Жан-Клода, остался просто его непосредственным командиром – и в этом качестве проявил себя отличным парнем, с которым и службу править "нормально так", и рому выпить в увольнении весело.

А там, как уже говорилось, подоспели и офицерские курсы, лейтенантские нашивки, потом капитанские… Все было хорошо. Все.

Но вот взяло и, мать его, кончилось.

И теперь отставной капитан Жан-Клод Дюпон беседовал с профессором Вольмером, который мог предложить безработному капитану контракт и зарплату. Профессор же поражал какой-то нечеловеческой, невероятной усталостью. Нет, двигался он нормально и не засыпал на ходу. Однако весь его вид, вся его, как говорится, "повадка", говорили о том, что он – устал.

Не устал работать, или проводить собеседования, или еще что-то. Он устал – жить. Так бывает, и ставший свидетелем самоубийства своего друга-полковника Дюпон понимал профессора как, наверно, никто другой.

– Не удивляйтесь, капитан, что мы пригласили именно вас, – говорил меж тем профессор, – В конце концов, я лично о вас наслышан, ведь покойный Натаниэль был моим одноклассником, а потом сокурсником, мы дружили с детства, и конечно же он рассказывал о найденных им молодых дарованиях, ведь естественно, что в армии "дарования" – сами по себе штука довольно редкая.

– Натаниэль? Вы говорите о полковнике?

– Да! Он, признаться, не знал, что я осведомлен о его имени, но так уж вышло. Натаниэль Жако… Да и Жако он только потому, что как только ему исполнилось восемнадцать, он пошел в магистрат и попросил дать ему девичью фамилию матери. Ему всегда хотелось быть незаметным. Никогда, впрочем, не удавалось – но всегда хотелось.

– То есть он еще и не Жако?

– А вы не знали? Я был уверен, что несмотря на всю его скрытность, он вряд ли мог бы полностью укрыться от тех, кто служил с ним бок о бок!

– Мог и укрывался, ведь мы, все мы, безмерно уважали его и, как говорится, "не лезли в душу".

– Что ж, тогда понятно. Но теперь он мертв. Господи, мой друг детства – мертв… Я скажу вам. Его фамилия по отцу – Бурбон. Если вы понимаете, что это значит.

– О мой бог и все его ангелы… Бурбон?!

– Именно.