Миры и истории. Магия девяти планет. Книга вторая

Спорщики орали больше часа, пока не сообразили, что судить их некому: все, кто есть, затыкают уши, а шумоизмерителя на корабле нет.

Что они прекратили голосить, мы увидели в стекло (зеркальное из-за тёмного ландшафта). Начали кто снимать шлемы, кто вытаскивать из ушей вату. Барс первым почуял неладное:

– Что? Я вас знаю. Когда вы так топчетесь и переглядываетесь, вы явно ещё что-то придумали!

Пузатый и Папа Енот синхронно закивали, а потом Пузатый выпалил:

– Давай с нами! Мы придумали новый конкурс – на лучшего вруна!

– Нет уж, я сразу сдаюсь, – усмехнулся Барс.

Чу без слов отвернулся.

А я вспомнил эту игру, когда Пузатый объяснил правила. У нас на Земле её называют «верю – не верю». Ты рассказываешь историю, а следующий в цепочке игрок пытается понять, врёшь ты или говоришь правду. Угадывает – из игры вылетаешь ты. Не угадывает – вылетает он.

Мы с Пухлым решили участвовать. И первым вылетел, конечно, я, не сумев придумать достойного вранья. Рассказал про Макса, который спас меня от пожара, и Пухлый, ничуть не сомневаясь, выдал: «Правда».

Но и он недолго радовался: Папа Енот легко раскусил его сказку о том, как однажды он встретил в космосе космолёт размером с конфету, внутри которого находились существа не больше муравьёв, но в скафандрах и говорящие на общем языке.

Настала очередь Папы Енота, который неожиданно (по крайней мере, для меня) рассказал о том, как его родственник спас семью котов с двумя детьми, которые потерпели крушение на одной из непригодных для жизни планет.

Что он не врёт, я тут же понял по короткому переглядыванию Барса и Чу. Но Пузатый на них не смотрел, он ждал, когда Папа Енот закончит, чтобы в ту же секунду торжествующе проорать:

– Брехня!

Папа Енот даже сказать ничего не успел, потому что Чу был быстрее.

– Мне жаль, что ты проиграл.

– Не может быть! – выдохнул свин.

– Может, – подтвердил Барс. – На Веруле все знают эту историю. Это был прадед Папы Енота, Манут. А спас он Риду, Троя и их детей, Киру и Каута, – тут Барс оглянулся на меня. – Того самого Каута.

Мне показалось, или Папе Еноту действительно стало жаль Пузатого? Тот так расстроился, что на нём лица не было.