Клинок Тишалла

– Будь осторожен с Тан’элКотом. Ему нельзя доверять, Хари. Этот человек опасен.

Он прошел мимо, стараясь не коснуться ее в дверях.

– Верно, – ответил он и добавил вполголоса, уже уходя: – Как я когда-то.

За ним с бесконечным неживым терпением следовал Ровер.

4

Шанна глядела ему вслед, прислонившись лбом к прохладному оконному стеклу. Его даймлеровский «ночной сокол» по рассчитанной компьютером пологой траектории черной каплей взмыл к низким облакам.

Она тосковала по реке.

«Сорок дней, – подумала она.

 – Это всего-навсего пять недель… ну ладно, шесть. Шесть недель можно что угодно вытерпеть».

Через сорок дней, считая с сегодняшнего, в девять часов утра начнется ее очередная смена на посту богини. В восемь тридцать она натянет респиратор, опустится в гроб фримод – свободного поиска, захлопнет крышку изнутри и будет лежать на гелевом матраце, пережидая бесконечные минуты масс-балансировки, – свободный переход требует точнейшего масс-энергетического обмена между двумя вселенными, – и эти неторопливые секунды станут мгновениями сладчайшего предвкушения, прежде чем грянет, раздирая рассудок, неслышный грохот Трансфера.

И зазвучат первые ноты Песни Чамбарайи: неторопливый, басовитый приветственный гимн, который наполнит ее сердце, вызывая к жизни ответную мелодию. Дважды в год по три месяца кряду она имела право быть частью реки.

Дважды в год она могла быть целой.

Она никогда не говорила Хари, как тоскует по этой Песне; никогда не объясняла, какой пустой и пресной стала для нее Земля.

Она слишком любила его, чтобы рассказать, как мучительно быть с ним одинокой. «Неужели ты не видишь?!» – кричало вслед улетающему «ночному соколу» ее сердце.

«Неужели ты не видишь, как мне одиноко?»

По щекам медленно катились слезы. Как можно жить, когда в сердце у тебя ничего, кроме надежд и воспоминаний?

– Мама! – послышался за спиной робкий голосок Фейт. – Мама, ты хорошо себя чувствуешь?

Шанна отодвинулась от окна. Она не потрудилась вытереть слезы: связь, которая существовала между ними на протяжении полугода, не позволяла им врать друг другу.

– Нет, – призналась она. – Мне очень грустно.

– Мне тоже. – Фейт потерла глаза кулачками, медленными шажками заходя в кабинет. Шанна обняла ее, оправляя пижамку, убирая с лица растрепанные легкие золотистые волосы. Девочка со вздохом прильнула к ее плечу. – Грустишь по реке, да?

Шанна молча кивнула. Она присела на подоконник и взяла дочь на руки.