Клинок Тишалла

Морщины, оставленные на лице Перворожденного голодом и странствиями, прорезались глубже, превратившись в следы возраста – невозможной дряхлости, как будто Делианн взирал на мир сквозь толщу тысячелетий. Рука огриллоя безвольно повисла.

Великан взревел, оскалив клыки, и мучительно повел плечами, словно руки его были прижаты к телу незримыми кандалами, которые можно стряхнуть… но все было не так. Его руки ничего не сковывало. Они просто не повиновались его воле, свисая, будто парализованные.

– Эльфийский прострел, – с растущим, быстро переходящим в праведную ярость недоумением пробормотал он.

В ответ на вопль помбоцмана поднялись головы по всей барже.

Хотя в целом на реке царит беззаконие, за некоторые традиции команды баржей готовы жизнь положить, и за эту – в числе первых. Дюжина огров разом выдернула из воды свои шесты, грузчики побросали бутылки, сложили карты, спрятали кости. Даже палубные крысы, беднейшее поречное отребье, работавшее за харч и дорогу, отставили ведра и швабры, чтобы подхватить багры и крючья.

Делианн наблюдал за ними, чуть приметно нахмурив пушистые брови. Ближайший огр, потом еще один, за ним третий – с грохотом рухнули на палубу, с воем хватаясь за сведенные мучительной судорогой ноги. Прострел обездвижил их, как удар ножом по ахилловой жиле.

Остальным пришлось сбавить ход, чтобы бьющиеся в судорогах великаны никого не зашибли ненароком. И тут же дорогу им перегородила стена огня высотой с двух огров.

– Это просто фантазм! – взвыл огриллой. – Просто эльфья волшба, олухи! Она никого не тронет!

Очевидно, кое-кто из матросов, как и помбоцмана, знал, что чары Перворожденных обычно действовали лишь на рассудок жертвы, а может, просто был похрабрее. Они ринулись в огонь – и вывалились из него, шатаясь, в горящей одежде и с тлеющими волосами. С воплями они попрыгали в реку.

Огриллой моргнул единственным глазом, прищурился, моргнул снова.

– Не тронет, – тупо повторил он, – эльфья же!

– И это было бы так, – отозвался Делианн, – будь я взаправду эльфом.

Протянув руку, он дернул помбоцмана за единственный клык с такой силой, что великана скрючило.

– Я не люблю насилия, – отчетливо прошептал он прямо ему в ухо. – Я не желаю зла ни тебе, ни кому другому. Но сейчас я ухожу. Времени нет разводить церемонии. Кто бросится – прибью. Понял? Потом вернусь и прибью тебя. Скажи, что ты меня понял.