Никта

Он нашел в студии пару холстов и накрыл каждым по статуе, но остальные продолжали осквернять своим омерзительным видом его дивный новый мир. Оникс взял из шкафа в кухонном углу молоток, подбежал к одной из скульптур и ударил по ней изо всех сил. От статуи откололась голова, и из шеи теперь торчала только согнувшаяся проволока. Оникс бил скульптуру снова и снова, пока на его руке не повисла Мари.

– Что ты делаешь? Остановись, остановись!

Оникс опустил руку с молотком. Он ничего не ответил жене, только пнул осколки прочь от себя.

– Ты ведь так долго работал над ней, чем же она тебе не угодила? – причитала Мари. – О нет, любовь моя, только не говори, что ты хочешь разрушить их все!

– Именно, – ответил Оникс, мягко отодвинул жену и принялся молотить очередную статую. Мари закрывала лицо руками, она не хотела видеть этого бессмысленного вандализма.

– Пусть их никто не покупает, – сказала она, когда он превратил гидру в ворох черепков. – Они же не понимают, какой ты гений. Лет через десять поймут, и твои статуи будут стоить по сто тысяч евро каждая.

– Я не буду смеяться, пока я делаю вот этих уродцев, – он ударил следующую статую. – Только сам служу посмешищем. Пришло время делать кошек для дамских будуаров.

– Ты больше не хочешь лепить с моей натуры? – Мари удивленно подняла брови, и в следующую секунду изобразила глубочайшую обиду. Кто знает, может, ей и вправду было больно осознать это.

– Маленький творческий перерыв, Мари, – сказал Оникс, разделавшись с третьей скульптурой. – А потом я сделаю статую, глядя на которую ты и забудешь, где настоящая ты – в плоти или в глине.

– Ну, хорошо, – ответила та. – Но, пожалуйста, милый… Сделай небольшой перерывчик и еще раз все обдумай. У тебя же аффект… Ты не понимаешь, что творишь. Будешь делать кошек, собачек, да хоть жирафиков – но зачем старые-то разбивать? Давай отдохнем, выпьем кофе.

– Да не люблю я кофе! – вскричал Оникс, заставив Мари исчезнуть со сцены.

Оникс даже не подозревал, насколько легким окажется разрушение в сравнении с созиданием, причем речь шла не о физическом чувстве. Его переполняла свобода, несмотря на то, что он готовился продать свой талант конвееру по производству шаблонных кошек.

– Мне больно, – услышал он нечеловеческий хрип. Скульптор обернулся и пошел на звук.