Враг моего отца хочет меня

Раненый волк среди шакалов, дважды находившийся на грани жизни и смерти, волк, ждавший обещанной свободы, в итоге под пылью многолетнего обмана превратившийся в такого же шакала, которые меня окружали.

Выживал, как зверь среди зверья. Дикого. Безумного и безжалостного. Пятнадцать лет гнил в месте, где никому не известно о человечности и доброте. Там эти понятия звучали как пустой звук, раздражая душу каждого обманутого шакала. Месть. Единственное, чем мы кормили своих внутренних демонов.

Месть, единственное, что имело для меня смысл и давало стимул жить.

Так о какой человечности идет речь? И какого черта, пусть даже мысленно, я произношу это слово? Во мне нет места для подобного дерьма.

Тогда, блядь, почему эта избалованная девица до сих пор даже и не подозревает, что я намеревался сделать с ней? Твою мать, каждый раз она останавливает меня, посылая своими глазами разряд молний прямо мне в грудь, маленький громовержец.

Знаю, что пожалею о собственном попустительстве, и, возможно, очень скоро, ведь даже закованной в наручники, грязной, в поношенной одежде, ей удается смотреть на меня с вызовом, словно она гребаная королева.

Скорее всего, она сама не осознавала этого, потому что ее буквально колотило от эмоций. Кажется, вот она, со слезами на глазах трясется в моей руке от страха и непомерного ужаса, но сколько бы я не пытался, просто-напросто не мог получить от этого удовольствие, которого желал и должен был испытывать. Потому что в то же время я видел в этих же глазах мужество и решительность.

Ведьма всегда смотрит мне прямо в лицо. Что пытается разглядеть в нем? Или может достучаться до меня? Зря тратит время. Отпускать я ее точно не собираюсь. А наказать всегда успею.

Такими темпами долго ждать не придется, доведет, и заставлю по-плебейски опускать голову вниз, как только учует мой запах. Вот только пока ее поведение абсолютно не соответствует поведению классической жертвы. Пленницы. Запуганной вещи. Неужели мало этой мажорке, привыкшей к тепличным условиям, уже созданных мною жестких мер? А еще эти огромные глазища, их цвет продирал слой за слоем моей мертвой души.

И всякий раз, когда я находился близко к девчонке, всегда видел в них малейшие волны ярости и ненависти, отчаяния и боли, безразличия и принятия. И каждая проклятая эмоция обладает своим цветом.

Ярость пылает злыми зелеными языками, отчаяние – золотым песком боли, а безразличие – зеркалит серым аквамарином.

Блядь, целый калейдоскоп.