Барон с улицы Вернон. Дуэт Олендорфа. Книга третья

И грозился открыть на Сумской, прямо рядом с Оперой, зал для своего синема.

– Святый Боже! – возмущённо перекрестилась Амалия Абрамовна, – это явные признаки конца света надвигающегося! Понапридумывали, тоже мне, всяких синематографов, картинок бегающих! Чего он хочет, этот возмутительный Ерёма?

– Понятно что, – пожал плечами Виктор, – синематограф открыть. Но это очень дорого стоит, – добавил он.

– А зачем ему грешная Америка? – удивилась Амалия Абрамовна.

– Наверное он хочет увидеться с Арно и убедить его сделать вложения в своё дело, – спокойно ответил Виктор.

– Это ещё кто? – снова удивлённо, спросила Амалия Абрамовна.

– Маменька! – больше возмущённо, чем недоумевающе, вскричал Эраст, – ну нельзя же быть такой несовременной! Этьен Арно это великий мастер синематографа! «Легенда Сонной Лощины» это его творение, которым восхитились тысячи людей! И вообще, синематограф во много раз занимательнее оперы и интереснее спектаклей в театре на Екатеринославской! Уверяю Вас!

– Ох, – схватилась за сердце Амалия Абрамовна, – и мой сын туда же! Ни к чему хорошему этот синематограф не приведёт.

– Мы с Аристархом Семёновичем совершенно согласны с Вами, Амалия Абрамовна, – кивнул с серьёзным выражением лица Виктор и перемигнулся с Эрастом…

Глава 8

Эрик Юсля, в простонародье Ерёма, молодой человек с самонадеянным видом и наивными глазами, уверенной походкой двигался по Сумской в сторону Ботанического Сада, на ходу куря папиросу как простой бродяга.

Задумавшись и замечтавшись, он настолько начал этой папиросой размахивать, что чуть было не прожёг платье какой-то мадам следовавшей ему навстречу.

– Ну! Ну! – громко закричала она на Эрика, замахала руками и Эрик даже растерялся.

– Простите, простите, – пробормотал он раскланиваясь и не обращая внимания на её крики, и только прибавил шагу.

Позади ещё слышалась интеллигентная брань, которая вскоре стихла.

Эрик, глядя себе под ноги, думая теперь только о том чтобы мадам не пустилась за ним в погоню прихватив какого-нибудь купчишку-лавочника, или не дай Бог городового, спешно спрятался в толпе.

Сумская всегда была живой и шумной. Настоящие харьковчане предпочитали левую её сторону, ту самую где была знаменитая «стометровка». Тут толкались, шумели, ругались, спорили и мешали друг другу, но на обратную сторону переходить никто не спешил. Правая сторона всегда была пустая и тихая.