Как ты смеешь

Сумела ли она, изучая нас в ту первую неделю, разглядеть что-то за блестящими волосами и загорелыми ногами, перламутровыми тенями и напускной дерзостью? Увидела ли то, что скрывается внутри – наши несчастья, то, как мы ненавидим друг друга, и еще больше презираем всех остальных? И смогла ли под этим, промежуточным слоем, разглядеть другой, скрытый глубже, трепещущий и реальный – нашу истинную сущность, которая так и жаждала, чтобы кто-то взялся за нее, преобразил, придал ей форму? Поняла ли она уже тогда, что может создать – продраться голыми руками сквозь наши глянцевые фасады, залезть в самое нутро и вылепить из нас великолепных юных гладиаторов?

Глава 3

Первая неделя

Все происходит не сразу.

Но, что удивительно, в ту первую неделю тренеру удается завладеть нашим вниманием. А это уже подвиг.

Мы разрешаем ей тренировать нас. Показываем все наши акробатические номера, звонко делаем клэпы[3 - Клэп – хлопок в ладоши, при котором руки располагаются под подбородком, ладони выпрямлены и полностью касаются друг друга.

Потом демонстрируем наш самый знаменитый трюк, тот, которым закончился прошлый баскетбольный сезон: каскад кувырков и сальто, той-тачи[4 - Той-тач – прыжок, при котором прямые ноги спортсмена поднимаются в стороны как можно выше, колени направлены вверх, руки разведены в стороны на уровне плеч.] и грандиозная завершающая фигура: мы держим Бет, она сидит на шпагате, раскинув руки.

Тренерша, кажется, даже не смотрит в нашу сторону: стоит, опираясь ногой на пульсирующий бумбокс.

А потом спрашивает, чего мы еще умеем.

– Но этот номер всем так понравился, – щебечет Бринни Кокс. – Нас даже попросили повторить его на выпускной!

«Заткнись, Бринни», – думаем мы в унисон.

В ту же неделю мы понимаем, что тренер тверже и сметливее, чем мы ожидали. Она стоит перед нами, ее фигурка кажется легкой, но несгибаемой.

Мы не можем выбить ее из колеи, и мы удивлены.

Мы же кого угодно из колеи выбьем – не только Рыбину, но и учителей на замену, этих наивных дурачков; математиков в припорошенных перхотью пиджаках, школьных психологов с сухой пергаментной кожей.

Скажем прямо: мы – единственное, что есть живого в этой могиле с подвесными потолками и стеклянными стенами. Мы – единственное, что здесь движется, дышит, бьется.

И мы это знаем. И все остальные, глядя на нас, знают, что мы знаем.