Клинком и словом

– Вот уж не думал, что моя наука в богопротивное дело обернется. Но тебя же это не остановит?

– С чего бы? – ощерился в жуткой улыбке брат Пяст.

– Зевнул я тебя, проворонил, – поскучнел Всечет. – Надо было страже тогда помочь за веревку дернуть, а не поить их за твое освобождение.

– Значит, говорить не станешь, – процедил хольд сквозь зубы.

– Ты же знал ответ заранее. Зачем столько верст наматывал?

Брат Пяст придвинулся ближе, наклонился, прошипел прямо в заросшее длинным волосом ухо монаха:

– Ты знаешь, кем я стал.

Старик пошевелился и мех с вином шлепнулся на пол.

– У тебя с Тримиром есть оправдание, – неожиданно хихикнул он. – Глупость и ненависть. Жаль, что не доживу до того часа, когда под вашими ногами так же запалят солому с дровами, как и вы поджигаете их под ногами приговоренных.

– Все-таки, скажешь, – хольд обрадованно потер ладони.

– Не сомневайся, – твердо ответил Всечет, – Хотя бы ради того, чтобы те, кто придет за вами, поторопились. Ты должен был запомнить, Пяст, что для них преград не существует.

– Ну, – гость махнул рукой и поднял мех, – ты все равно не узнаешь о последствиях содеянного. Давай, лучше выпьем. За удачу близкую, или за смерть скорую – это уж пусть каждый за то, что ему по нраву больше.

– На углях скоро пить будешь, на пепелище! – взбеленился старик.

Брат Пяст икнул, будто подавился. Растерянно посмотрел на перекошенный рот Всечета. Никак понять не мог, о чем тот. Наконец, осознав, задышал прерывисто, наливаясь гневом, врезал кулаком по лавке, а старый монах вздохнул, с тоской глянул на сосуд с вином и, кряхтя от усилий, с хрустом в костях стал подниматься. Посидел немного, сдернул с подушки медвежью шкуру и достал из-под нее глиняную чашу. Хольд хмыкнул.

– А ты, старик, еще поживешь, гляжу. А что? Здесь не так плохо, как могло показаться с первого взгляда.

– И Герсика тоже на берегу Янтарного моря стоит. И сосны там те же, и песок, и камни точно такие же, а воздух гнилой.

– Ты потому и ушел в этот монастырь.

– Я бы ушел еще дальше, да хворь свалила.

Пяст хохотнул, хлопнув себя по бедру, откупорил мех и щедро плеснул в чашу Всечета, не пролив ни капли.