Нам больше нравится ночь

Нюта о чём-то усиленно думала.

– А другие необычные дома? – Спросила она.

Кира усмехнулась.

– Тебя это интересует?

Нюта кивнула.

– У меня папа методист.

– В необычные дома, – вмешалась Лилька, – можно ходить не только верующим.

– А. – Сказала Нюта. – Только он сюда не пойдёт.

И она показала, чтобы подруги не ошиблись, пальцем на скорбно молчавшее здание. Кира мгновенно перехватила её руку.

– Нюта, неприлично показывать пальцем.

Нюта выдернула пальчики из Кириной ладони.

– Подумаешь.

 – Заметила она без обиды. – А вот ТО, по-твоему, прилично?

И она немедленно вновь простёрла свою маленькую длань.

Девочки на сей раз не переглянулись. Все три молча и не сговариваясь, сошли со своей дороги на мостовую к зданию и, обойдя его, уставились на контрфорс с вплавленным в ткань стены помутневшим витражом. Здесь возле окна, ответившего мёртвым взглядом, в полуметре над помятой травой, висела, накрепко вбитая в кирпичи строительным циркулем обычнейшая самого прозаического вида мужская шляпа.

Это определённо была Приметка.

В целом ничего такого, вполне приличная вещь, этак сдержанно намекает на сильный характер удалившегося в странное путешествие.

И, тем не менее, в этом месте, на стене этого дома, Приметка наводила на тревожные, если не мысли, то ощущения.

Кира поморщилась. Замечать Приметки посреди улицы вроде было не принято. Но что уж – Нюта права. Устроиться вот здесь на одной из старинных улиц города, на повороте от школы… ничего не скажешь.

Но слова у неё нашлись.

– Не спорю. – Сказала она.

Лиля усмехнулась. Обе посмотрели на неё.

– Когда, интересно, объявили, что «это» нельзя делать именно вот здесь?

Кире давно расхотелось спорить, но она вяло ответила:

– Общественное здание… – И тут же замолчала, поняв, что подобрала неверный аргумент.

Приметки – причём, отнюдь не такие солидные, как эта злополучная шляпа, можно увидеть на любом общественном здании, от мэрии до городского архива.

Правда, это не совсем типично, но ничего запретного в том, чтобы оставить память о себе на виду, нет. К тому же, годы войны внесли свою коррективу – во время бомбардировок люди часто теряли самообладание и стремились остаться поближе к другим.

Мало ли что может случиться, пока я блуждаю неведомо где? И куда я вернусь?

Были и смутные размышления, насчёт целостности того, другого места. А вдруг оно тоже подвластно бомбам?

Таков был, вероятно, ход мысли.