Охотники за скальпами

 – Но из-за чего началась драка? И как вы оказались в ней участником? Слава богу, я как раз вышел!

– Вы заметили необычно выглядящего мужчину?..

– Какого? В пурпурном плаще?

– Да!

– Который сидел рядом с нами?

– Да.

– Ха! Не зря вы говорите, что он выглядит необычно. У него не только внешность необычная. Да, я его видел, я его знаю, и, наверно, во всем зале никто не мог бы так сказать, – продолжал Сент-Врейн с улыбкой, – но меня удивляет, что привело его сюда. Армихо не должен был его увидеть. Но продолжайте.

Я пересказал Сент-Врейну весь свой разговор с незнакомцем; рассказал и об эпизоде, который привел к концу фанданго.

– Странно, очень странно! Зачем ему ваша лошадь? Проехал двести миль и предложил тысячу долларов?

– Enfant de garee, capitaine![33 - Сукин сын, капитан! (фр.)] (После моей поездки на бизоне Годе стал называть меня капитаном.) Если мсье проехал двести миль и готов заплатить mille долларов, клянусь богом! Pourquois? Почему он ее просто не украл?

Я вздрогнул при этом предположении и посмотрел на Сент-Врейна.

– С разрешения капитана, пойду посторожу конюшню, – продолжал канадец и пошел к двери.

– Не волнуйтесь, старина, если опасаетесь этого джентльмена. Он лошадь не украдет. Но вообще предложение разумное, идите посторожите лошадей. В Санта-Фе достаточно воров, чтобы украсть лошади целого полка. Лучше привяжите лошадь у двери.

Годе пожелал Санта-Фе и всем его обитателям переместиться в гораздо более жаркое место, чем Канада, открыл дверь и исчез.

– Кто он, – спросил я, – этот человек, в котором как будто так много загадочного?

– Ах, если бы вы знали. Я вам кое-что расскажу, но вскоре, не сегодня. Вам сейчас нельзя возбуждаться. Это знаменитый Сеген, охотник за скальпами.

– Охотник за скальпами?

– А, вы слышали о нем, несомненно; ну, в горах вы о нем обязательно услышите.

– Слышал. Ужасный негодяй! Охотник на невинных…

Темная тень показалась у стены – тень человека. Я присмотрелся. Передо мной стоял Сеген!

Сент-Врейн увидев его, отвернулся и стоял, глядя в окно.

Я собирался продолжить тираду, превратив ее в развернутое обвинение, и приказать этому человеку убираться из моей комнаты, но что-то в его внешности заставило меня замолчать. Не знаю, слышал ли он мои слова, понял ли, кому предназначались оскорбительные эпитеты, но в его поведении ничего не говорило, что он слышал. Я видел только то же выражение, которое с самого начала привлекло мое внимание, – выражение глубокой грусти.