Девять жизней

 – Никто, местный попрошайка. Я его старой снедью кормлю за полцены. Все равно ж собакам отдавать, а так – деньги. Он нам хорошо помог с крышей, и я подумал…

– Думать, Рогри, здесь полагается мне, – мягко оборвал его человек, почесав подбородок. – Отчего-то у всех вокруг это скверно выходит. Он слышал, о чем мы толковали на кухне? Нет? Эй, любезный, как там тебя? Слышал что-нибудь из нашего разговора?

Бенедикту стало дурно. Едва сдерживаясь, чтобы не обмочиться, он нашел в себе силы только помотать головой, вовремя смекнул, что врать не имеет смысла, и тут же неуверенно кивнул.

– Так да или нет? – человек снисходительно улыбнулся. – Хотя… хм… какая, в сущности, разница, да? Ребята, – он обернулся к своей свите, – быстренько избавьтесь от этого недоразумения. Местный сброд, знаете ли, разносит слухи не хуже, чем уличные крысы – всякую заразу. А ты куда собрался, тупица? – схватив за рукав Велфорда, он потянул его обратно и устало вздохнул. – Одно слово – придурок. Что с тебя взять-то?

Бенедикт даже сообразить ничего не успел, а его уже волокли к выходу, медвежьей хваткой стиснув предплечья.

Краем глаза нищий увидел, как отдаляется его стол с недоеденной похлебкой. «Мой последний завтрак, и такое дерьмо», – пришла в голову нелепая мысль, от которой на душе стало совсем скверно.

– Господин, не нужно, – неуверенно вытолкнул из себя Рогри. – Это всего лишь местный бродяжка. Даже если…

– Тихо, – шикнул на него упитанный мужичок, поднеся к губам указательный палец.

 – Я ведь говорил, что думать – не твое. А пока я занят, готовься к серьезному разговору.

Тщедушный корчмарь совсем сник, ссутулился и тяжело выдохнул. Бене слышал это даже сквозь гремящий в ушах пульс. Бородач меж тем толкнул ногой входную дверь, и в лицо Бенедикту пахнуло осенней свежестью. Голова прояснилась, и осознание скорой смерти тут же пробило брешь в скованном страхом сознании. На смену безразличному оцепенению пришла паника. Без особой надежды он попытался вырваться, но куда уж там! Все его жалкие потуги напоминали трепыхание мелкой рыбешки на крючке.

Яркий после полумрака таверны дневной свет резанул по глазам. То ли от боли, то ли от досады по щекам потекли слезы.

– Проклятый Гвоздь, проклятые собаки, проклятый день, – едва слышно бормотал Бене, – и Иворн Хонна. Пусть катится ко всем…

Внезапное озарение молнией пронзило голову. «Хонна, Хонна, Хонна», – кричали на кухне, когда он едва не уснул над тарелкой с похлебкой.