Перевернутый. Шут

Не понимая, кто мог приехать в гости к его отцу или мачехе, Франсуа толкнул тяжелую дверь, входя в большую и просторную гостиную, больше похожую на библиотеку из-за огромного количества шкафов и полок с книгами и документами.

Рядом с балконом стоял клавесин, который когда-то принадлежало матери Франсуа, Франсуазе Энн де Мили. Юноша прекрасно помнил, как его мать любила играть по вечерам и как он, еще ребенком, прибегал из своей спальни на третьем этаже, чтобы послушать ее. Тогда гостиная не была заполнена горой книг и бумаг и была чистой и уютной.

Рядом с пианино, посередине гостиной, вокруг низкого столика стояли кресла с диваном. На одном из кресел в красном платье с широкой юбкой сидела Розана Луиз ле Зонтэ которая, смеясь, разговаривала с девушкой, сидевшей напротив нее. Дыхание Франсуа оборвалось на секунду, когда он встретился взглядом с голубоглазой девушкой, и его глаза засияли счастьем.

– Франсуа! – голос девушки был мягкий и приятный на слух, и на ее милом личике появилась улыбка.

Улыбка с лица Розанны же исчезла, как только она увидела юношу, но женщина быстро взяла в себя в руки, не желая показывать свои истинные чувства, как всегда, когда она находилась в одном обществе с Франсуа и кем-то другим.

– Франсуа, не присоединишься ли ты к нашему чаепитию? – улыбнувшись, поинтересовалась Розана, подливая себе в чашку ароматный чай.

Проигнорировав мачеху и не нарушая зрительный контакт с девушкой, Франсуа неспешным шагом подошел к столику и, наклонившись, взял руку девушки в свою.

– Я рад тебя видеть, Марье, – сказал юноша, оставляя поцелуй на нежной коже девушки.

– Я тоже рада тебя видеть, – ответила Марье, вставая с кресла. – Я не помню, когда мы в последний раз видели друг друга и ты не ответил на мое письмо, которое я отправила тебе на прошлой неделе, поэтому я решила проведать тебя.

– И правильно сделала.

Полное имя девушки Марье Луиза Ле Мойн, и она действительно была невестой Франсуа. Они были помолвлены уже несколько месяцев, планируя обвенчаться ближе к весне следующего года или, по крайней мере, все так думали.