Основание

Взору предстала вполне себе мирная картина: скрутившись калачиком и поджав руки к раненым бокам, на краю широкой кровати глухо храпел англичанин, а на приземистом кресле, обычно стоявшем у камина в гостиной, его «песне» раскатисто вторил младший Шыски. Глядя на это, можно было подумать, что пламя масляного светоча, который Казику еще с вечера было запрещено тушить, несмотря на царившее в замке разорение, пляшет не от тянувшего из окна и коридора сквозняка, а целиком от трубных вариаций этой парочки.

Молодой пан мог бы вполне этим утешиться и вернуться успокоить любимую, если бы только он не знал, как умело эти двое могут маскировать свои темные делишки.

– Надеюсь, – воровски озираясь по сторонам и тихо, чтобы не было слышно в коридоре, произнес Война, – дорогой мой Ласт Пранк, ваш храп говорит о том, что воздух из вашего нутра наконец-то снова обрел отпущенные природой истоки, а ваши раны больше не сквозят. Бросьте же наконец кривляться, – продолжил после паузы Якуб, твердо начиная верить в то, что англичанин на самом деле спит мертвецким сном.

– Холера! – выругался Война, собираясь беззвучно покинуть погруженное в дрему помещение, но сладко почивающий Свод вдруг гулко потянул носом и открыл глаза:

– Черт, – хрипло вымолвил он. – Вы снова меня раскусили, мистер ночной гость.

– Гость? – Якуб вскинул брови. – По-вашему, я уже тут гость?

– Не цепляйтесь к словам, – заметил Ласт Пранк, с гримасой боли поправляя съехавшую на бок подушку за своей спиной.

Якуб подошел помочь.

– Климиха была? – участливо спросил он, когда Ричи наконец откинулся назад и перестал корчиться от неприятных ощущений.

– Была, – сухо ответил англичанин.

– И что?

– Ничего хорошего, – кисло выдохнул Свод. – По ее разумению, вокруг меня, как и прежде, лишь скорбный мрак и непроглядная темень.

– Ну хоть какая-то стабильность, – шутливо заметил Война.

– Это точно, – улыбнулся в ответ Ласт Пранк и тут же с досадой поморщился. – Мог ли я когда-нибудь подумать, что моя жизнь из фейерверка событий, начиненных порохом, вдруг перетечет в какое-то траурное, кладбищенское существование? Ей-богу, уж лучше в аду скакать на сковородках, чем так маяться, как сейчас.

Посмотрите на меня: ни жив, ни мертв. Мое существование – это какая-то поминальная кутья. Вроде и не горькое питье, но такое противное!

Как-то один из моих былых товарищей завещал нам отпеть его после кончины в христианской келье на острове близ Корсики.