Харбин

Хотя из окна своего купе он видел, как прямо к дверям их вагона подкатили сани, груженные углем, и как проводники, два невысоких юрких мужичка, облачившись в старенькие дырявые полушубки, стали таскать наверх набитые коксовыми брикетами мешки.

– Значит, на Дальний Восток… – снова послышался грубый прокуренный голос соседа. – А куда точнее, если не секрет?

Леший уперся в Болохова своими нахальными, чуть с хмельной поволокой глазами, и пытался его разговорить. Есть такие люди, которым тягостно одиночество, и потому они всегда стремятся найти компанию.

В планы Болохова не входило вступать в контакт с пассажирами, однако это всегда выглядит слишком подозрительно, когда кто-то начинает увиливать от твоих вопросов, более того, сторониться тебя. Люди ведь не звери, они не должны друг друга бояться, потому, когда заведется этакий одинокий волк, то он сразу даст повод для кривотолков.

Но говорить правду Болохов не мог, поэтому ему пришлось соврать. При этом ответ его был достаточно обтекаемым, из которого трудно было что-то понять конкретное.

– Там будет видно, – ответил. – У меня и в Чите есть дела, и в Хабаровске, и во Владивостоке. Поэтому посмотрю, где мне сойти…

Леший понимающе тряхнул бородой.

– По делам, значит… – Он снова прильнул к горлышку и сделал глоток. – Никак, начальник какой?.. – спросил и тут же: – Верно, он самый, а кто ж еще? Чай, был бы кем другим, в купейный бы не забрался. Сегодня только начальство и ездит по «железке» господами. Хотя что там – они и везде нынче господа-бояре…

– Но вы ведь тоже сели в купейный, хотя и не похожи на начальника, – усмехнувшись, произнес Александр.

Леший поморщился.

– Да ладно тебе выкать-то – чай, не на партейном собрании. Что все «вы» да «вы»… Али сам партейный?

Болохов покачал головой.

– Нет, не партейный, – в тон ответил он лешему, хотя это была неправда, потому как на самом деле Александр еще в восемнадцатом вступил в большевистскую партию.

– А кто ж тогда? – Бородач, прищурив один глаз, другим пытался просверлить его насквозь.

По виду ему было где-то около сорока, потому, несмотря на то, что он пьян, глаза его не слезились, как это бывает у стариков.

– Я художник, – сказал Болохов, ляпнув первое, что ему пришло в голову. Хотя по легенде он – сотрудник одной из столичных газет. Однако он хорошо знал, что многие граждане с подозрением относятся к людям этой профессии, а то и вовсе боятся их, потому старался не шибко-то распространяться о себе.