Черный Леопард, Рыжий Волк

Вместо этого ты бежишь к дому гангатомки и играеть с детишками-минги. Асани, как открытую книгу, я смог прочесть в один день, а вот тебя? Ты для меня загадка.

– Что ты вычитал про Асани?

– Ты можешь пройти мимо этого.

– Я уже прошел мимо этого.

– Но это все равно сидит в твоем сердце. Люди убили твоего отца и брата, и все ж гнев ты держишь на свою же собственную семью.

– Я здорово устал от людей, пытающихся прочитать меня.

– Тогда перестань разматываться перед ними, словно свиток.

– Я один.

– Спасибо богам, иначе брат твой был бы тебе дядей.

– Я не то имел в виду.

– Знаю, что ты имел в виду. Ты один. Только от этого душу твою корежит одиночество. У нас такое не в обычае. Учись не нуждаться в людях.

Я учуял хижины у нас над головами.

– Тебе как больше сношаться нравится, как мужчине или как зверю? – произнес я. Он улыбнулся. Выглядело это еще чуднее, чем его смех.

– Есть сольца? в этом вопросе!

Я согласно кивнул.

– Ты питаешь чувство к Асани, – сказал он.

– Почему ему имя такое дали – Асани?

– Мне нравится, когда его грудь на моей груди, его губы на моей шее, нравится смотреть, как он радуется мне.

– Он к тебе с любовью, а ты к нему?

– Нет, гляньте на маленькую девочку, задающую девчоночьи вопросы!

– Так ответь.

– Я о любви понятия не имею. Я понимаю голод, страх и жару. Я понимал, когда горячая кровь брызгала мне в пасть, когда я прокусывал тело свежей добычи. Асани, он был просто человеком, забредшим на мою территорию, кого я вполне мог и убить.

– Не понимаю.

– И не поймешь. Кстати, о территории. – Он пошел от одного дерева к другому и мочился на землю, метя ее. Подошел к дереву, что вело нас вверх, и обмочил комель. – Гиены.

Я вздрогнул:

– Гиены идут?

– Гиены уже тут. Следят за нами издали. Ты бы не смог… Нет, ты их запаха не знаешь. Они знают, кто живет тут вверху на этом дереве. Так у тебя так же? Стоит узнать запах, как можешь следовать за ним повсюду?

– Да.

– Меня?

– Да.

– И на какую даль?

– Мог бы прямо сейчас с закрытыми глазами найти своего деда, даже если он в семи-восьми днях пути. И любую из его трех дрючек, в том числе и ту, что в другой город переехала. Иногда запахов так много, что разум у меня сбой дает, во тьму уходит и возвращается со всем разом, будто я просыпаюсь среди городской площади, а все орут на меня на языке, какого я не знаю.