Вороний народ

Гармонию нарушил голос мистера Ходжсона.

– На счет три отпускайте и ловите. Раз… два… три. Отпускайте и ловите! – С последним звоном колокола замолкли.

Фэй открыла глаза и встретила хмурый взгляд старшего звонаря.

– Вы двое хотя бы представляете, сколько сейчас времени? – набросился он на Фэй и Берти.

– Извините, мистер Ха, – сказала она. – День буквально ускользнул от меня.

– В самом деле? Вы хоть раз подумали о ком-нибудь из нас, пока мы стояли и ждали вашего прибытия? Тратили драгоценное время и били баклуши, когда уже могли бы звонить, м-м-м? – Мистер Ходжсон всегда считал непостижимым, что день не вращается вокруг одной только колокольной практики.

Хотя в этот вечер он был необычайно раздраженным, даже по его меркам.

– Простите, мистер Ха, я ехала так быстро, как…

– Ох, в этом я не сомневаюсь. Но где ты была?

– Я… занималась кое-чем. Для организованного сбора кастрюль, все такое. В воскресенье я приду вовремя. Обещаю.

Со стороны других звонарей послышались перешептывания и шумные вдохи, а их взгляды украдкой забегали по сторонам.

– В воскресенье практики не будет, – заявил мистер Ходжсон, его верхняя губа дрожала. Остальные звонари выглядели столь же угрюмыми, и, хмурясь, сматывали свои канаты.

– Что… что произошло? – спросила Фэй. – Кто умер?

– Про это говорили по радио, – сказал Берти. – Париж оккупирован нацистами. Ужасные новости.

– Хуже, Берти, еще хуже, – запричитал мистер Ходжсон. – Больше никаких колокольных звонов. Запрещено до конца войны!

– Запрещено? – Голос Фэй стал выше на октаву.

 – Кем запрещено? Неужели можно наложить такой запрет?

– Весть пришла из епархии и военного министерства. Звон любых церковных колоколов запрещен до дальнейших распоряжений, – сказал мистер Ходжсон, а затем добавил, закатив глаза: – За исключением периода воздушных налетов.

– А как же четверть звона в воскресенье? В память о маме?

Четверть звона – долгий, длиною почти в час, процесс, для которого требовались опытные звонари.

Его исполняли по особым случаям. Фэй никогда раньше не принимала в этом участия, но теперь она была готова, и мистер Ходжсон предложил устроить четверть звона в честь годовщины смерти ее матери. Фэй сомневалась – ей не нравилось, когда другие люди заставляли ее думать о маме, – но мистер Ходжсон настаивал, и она уступила.

– К сожалению, мы вынуждены его отменить, – сказал он.

– Нет, нет, это невозможно. Мой… мой первый раз. Так нечестно.