Человек-Черт

Так сильно, что он старался не вставать без лишней необходимости. – Олесь, я могу тебя попросить подыскать нам новое репетиционное помещение? А от туда мы съедем.

– Это я уже поняла. Место есть, позвони мне завтра, я тебе сообщу как туда добраться. Андрюш, дай-ка мне твой сотовый, на моем деньги кончились.

– А? Что?

– Дай мобилу, – Жуй растерянно поморгал и протянул Олеси свой телефон, покоящийся на журнальном столике прямо под его правой рукой. – Ага, значит, рядом его держишь. Хорошо. Теперь посмотрим, что у тебя там…

– Что это значит? Ты хотела позвонить!

– Дорогой мой, не верь крашенным стервам.

Я просто посмотрю твои исходящие звонки.

– Ты хочешь узнать, кто мне звонил?

– Кто тебе звонил, мне совершенно неинтересно и не важно. Я хочу увидеть кому звонил ты! Понимаешь, узнав у кого ты искал утешение в таком своем состоянии, я могу узнать причину. Та-а-ак… Никому? За три дня никому? А! Никому кроме… Гриковой! Вот ты и попался, родной мой!

– Олесь, перестань. Верни телефон.

– Грикова! Во всем виновата она! – Левит с усмешкой бросила сотовый Жую, но тот не поймал. Аппарат неловко упал на пестрый палас. – Несчастная любовь! Вот в чем причина! Андрей, как думаешь, я счастлива? – Левит, такая шикарная, такая рокерская, такая раскрепощенная, пропустившая через себя сотни литров крепкого спиртного, десятки видов наркотиков, десятки десятков мужиков и совершенно не собирающаяся на этом останавливаться, сейчас присела рядом с Андреем и обняла за плечо. От нее приятно пахло качественным легким табаком, чем-то вкусным и в то же время освежающим.

– Вполне.

– Я такая бл…ь, каких мало на свете, ты знаешь меня. Я не верю никому кроме Дарвина и не верю ни во что кроме хорошей затяжки и двести километров в час по ночному пустому шоссе. Мой папа был иудей и кроме отчества ничего мне не дал, а если ты приедешь в Симферополь, то обнаружишь там еще четверых человек с таким же отчеством и такой же фамилией. И все они будут примерно одного возраста, что и я.

Но мамы у всех будут разные. Моя мама не интересовалась ничем кроме кинематографа и театра, она была драматургом. Придумывала разные сюжеты, но совсем не занималась мной. Она не справлялась со мной, ей было проще замкнуться за пишущей машинкой и стучать по клавишам как дятел. Я лишилась девственности в шестнадцать лет, а в семнадцать убежала из дома. Залетела, сделал первый аборт, вернулась домой. Мама так ничего и не узнала. Через год мама выгнала меня сама.