Переплетение времен

Одета она была также, как и та, другая Веда, в длинное платье прямого кроя с вышивкой и с налобной повязкой на голове, подобравшей ее темные волосы. Веда была босиком, как и я.

– Радоватися – приветствовал ее я.

– Шалом и тебе, хазарин – отозвалась она.

Знакомая история: здесь я снова становился хазарином.

– Что это за одежа на тебе? – усмехнулась она – Ромейская?

Разговор продолжился на древнеславянском, который мы с Анютой называли «полянским». Веда говорила на нем с акцентом, странным образом вытягивая слова и я заподозрил, что он для нее не родной.

Мне, впрочем, не следовало жаловаться, ведь я так и не научился правильному полянскому произношению и безбожно коверкал окончания слов.

– Ан нет! – возразила самой себе Веда – Буковки-то хазарские.

Она указывала на мнемонику «цади-хей-ламед» на моей форменной рубашке, выстроченную слева на груди над карманом. Это означало «Армия Обороны Израиля».

– А это что такое? – она указала мне на грудь.

– Карман – пояснил я.

В полянском языке такого слова не было, поэтому мне и самому было неясно, на каком языке я это сказал. Наверное, по-русски. Языки бывают живые и мертвые. А как назвать язык, который еще не появился? «Нерожденный»?

– «Мошна», говоришь? – переспросила она по-полянски – Так ты что, знаешь нижний хазарский?

Я отрицательно помотал головой. По-видимому русское слово «карман» означало «кошелек» на одном из тюркских языков.

– Ну ладно, идем в хату – она махнула рукой – Ты голоден? У меня хлебово сварено, еще горячее.

Ее дом не баловал комфортом даже по древнерусским стандартам и изнутри еще больше напоминал ту избушку на болоте. Также висели на трех стенах полки из грубо обструганных досок и также пылились на них склянки темного стекла с подозрительным содержимым. С ними соседствовали мешочки, глиняные горшочки и берестяные коробочки, в которых я бы не удивился обнаружить сушеных мышей. Середину избы занимал стол из таких же строганных досок на козлах из необработанных стволов, а по обеим его сторонам стояли лавки в виде доски на двух чурбанах.

В одном углу, под окном, находился сложенный из камней и скрепленный известью очаг, а в другом углу стояло бронзовое зеркало. Я вспомнил козу у изгороди и подумал, что зимой ее должны брать в хату, что наверняка придает своеобразное очарование местным ароматам. Но сейчас окна в избушке не были ничем заставлены и в ней приятно пахло травами.