Вынужденная посадка

    Песня полувековой давности

Иной мир встретил светлой тишиной.

Тишина не была абсолютной. Где-то – может, совсем близко, а может, очень далеко – чуть слышно пела птица или девушка. От этого лежалось спокойно и хорошо.

Я пошевелился, открыл глаза. И тут же, с лёгким вздохом, прозрачный колпак над моим ложем отделился, всплыл и слился с потолком.

Потолок был светло-зелёный, матовый, с закруглённым и отогнутым вниз краем. Дальше начиналось огромное окно – скорее, прозрачная, чуть наклонная стена. За окном ярко голубело небо с медленно плывущими белыми облаками.

Осознание действительности приходило медленно. Ничто не тяготило – ни боль, ни забота. Повёл руками в стороны – руки ощутили преграду. Ложе имело борта, не очень высокие. Я опёрся о края и приподнялся.

Послышались шаги. В помещение вошли двое мужчин в белых халатах.

– Лежите, лежите, дорогой!

Я послушно улёгся. Молодой голос, очевидно принадлежавший спутнику бородатого, удивлённо произнёс:

– Ну, чудеса! Обезьяны дохнут как мухи, а людям хоть бы что.

– Саша, не болтай, – оборвал его бородач. Он достал из кармана халата некое устройство с кнопками, цветными лампочками и цифровой шкалой. Вытянул на эластичном проводе датчик и прикоснулся им ко мне там и тут. (Я вдруг понял, что лежу совершенно голый)

– Сгодится, – уважительно проговорил спутник бородатого.

– Ещё бы не сгодилось, – буркнул тот.

Он убрал приборчик.

– А теперь, мой друг, можете вылезть. Можете?

Я молча кивнул и выбрался на пол.

– Профессор Новицкий, – представился бородатый. – Дмитрий Антонович. – А это мой помощник, Александр Иванович.

– Саша, – улыбнулся помощник.

– Саша, – согласился профессор. – Кандидат наук, восходящее светило. Только иногда несдержан на язык.

Кандидат скромно промолчал.

– А вас как называть, дорогой?

– Ярослав. Нестеров Ярослав Матвеевич.

– Помнит! – вполголоса обрадовался Саша.

– Тихо! – сказал ему Новицкий. – Да, Ярослав Матвеевич, это был небольшой тест. Вам не в обиду?

– Да нет, – засмеялся я. – Ради бога…

За окном все так же от ветра раскачивались вразнобой зелёные ветки. И это раскачивание таинственным образом скрывало в себе обещание какой-то огромной, почти нестерпимой радости.