Следующий раз

Женщина придвинулась еще ближе:

– Когда мы будем готовы подвергнуть сомнению собственные теории, то поймем гораздо больше про относительную и истинную протяженность жизни.

– И вы читаете об этом лекции? – изумился Джонатан.

– Видели бы вы свое лицо! Представьте, как отреагировали бы мои студенты, обрушь я на их головы результаты моих исследований… Нам еще слишком страшно, мы не готовы. Как и наши невежественные предки, мы причисляем к паранормальному или к эзотерике все, чего не можем постичь, все, что тревожит наш ум.

Наш вид жаждет приобщиться к науке, но страшится открытий. Мы лечим страхи верованиями, моряки в старину отказывались заплывать слишком далеко, свято веря, что в стороне от привычного мира их подстерегает бездонная пропасть.

– В моем деле тоже есть научные стороны. Время меняет живопись, многое скрывает от взоров людей. Не представляете, сколько чудес открывается при реставрации!

Неожиданно женщина схватила его за руку и уставилась на него блестящими голубыми глазами.

– Вы ничего не поняли, господин Гарднер.

Я не хотела докучать вам, просто увлеклась.

Джонатан сделал знак бармену, чтобы тот наполнил бокал женщины. Она следила из-под тяжелых век, как маслянистая янтарная жидкость льется по хрустальной стенке. Поболтав кубиками льда, она залпом выпила виски и продолжила, отвечая на молчаливое приглашение Джонатана:

– Мы ждем новых исследователей, наших путешественников во времени. Довольно будет небольшой группы Магелланов, Коперников и Галилеев. Мы объявим их еретиками, подвергнем осмеянию, но именно они проложат пути в глубь Вселенной, сделают наши души видимыми.

– Оригинальные речи для ученого! Обычно наука и духовность не ходят рука об руку.

– Бросьте банальности! Вера – дело религии, а духовность рождается из нашего сознания, кем бы мы ни были или ни считали себя.

– Вы действительно полагаете, что после смерти тела души продолжают жить?

– То, чего глаз не видит, не перестает существовать!

Она заговорила о душе, и Джонатан задумался о душе старого русского художника, вселившейся в него в одно дождливое воскресенье, когда отец привел его в музей.

В большом зале под высоченным потолком висели картины Владимира Рацкина. Чувство, которое он испытал, широко распахнуло двери отрочества, навсегда определив его судьбу.

Голубые глаза женщины стали почти черными из-за расширившихся зрачков. Несколько секунд она смотрела на Джонатана, словно оценивая его, потом перевела взгляд на свой бокал.