Эрнестина

– И что же! Как по-вашему, сударыня, такую партию можно считать для меня подобающей?

– Ее можно назвать совершенно неподобающей, уверяю вас, Герман. Вам нужна женщина взрослая, способная правильно распорядиться вашим состоянием и приумножить его, словом, женщина моих лет и моего положения.

Герман заливается краской и отворачивается… В эту минуту подали чай, и беседа прервалась. После завтрака Герман приступил к работе.

На следующий день Герман отправляется к юной красавице Сандерс.

– Дорогая моя Эрнестина! – говорит он ей.

 – Слишком очевидно, что эта безжалостная женщина имеет на меня виды. Не осталось никаких сомнений. Вы знаете ее нрав, ее ревнивость, ее безграничное влияние в нашем городе.[4 - Норрчёпинг – чисто торговый городок, где такая женщина, как госпожа Шольц, стоящая во главе одного из богатейших торговых домов Швеции, безусловно, должна была пользоваться огромным влиянием. (Прим. авт.)] Теперь я по-настоящему встревожен, Эрнестина.

Тут появился полковник, и влюбленные поделились с ним своими опасениями.

Сандерс, будучи опытным военным и человеком весьма здравомыслящим, старался всячески избегать осложнений и неприятностей. Он сразу понял, что оказывая Герману покровительство, он вскоре восстановит против себя Шольц, а также всех влиятельных друзей этой женщины. И он счел своим долгом посоветовать молодым людям покориться сложившимся обстоятельствам. Он попытался объяснить Герману, что вдова, от которой зависит его судьба, на самом деле куда более выгодная партия, чем Эрнестина, и что в его возрасте богатство следует ценить гораздо выше красоты.

– Только не подумайте, дорогой мой, – продолжал полковник, – что я отказываю вам в руке моей дочери… Я хорошо знаю и уважаю вас, вы владеете сердцем той, кого так любите. Я согласен на ваш брак, не сомневайтесь, но я был бы в отчаянии, если бы толкнул вас на путь разочарований. Вы оба так молоды. В ваши годы не думают ни о чем, кроме любви, воображая, будто в ней заключен смысл жизни.

Но это заблуждение. Без богатства любовь чахнет. И выбор, сделанный исключительно по любви, вскоре оборачивается горьким раскаянием.

– Отец мой, – воскликнула Эрнестина, бросаясь к ногам Сандерса, – высокочтимый мой родитель, не отнимайте у меня надежды принадлежать моему любимому Герману! Еще в далеком детстве вы пообещали, что он будет моим мужем… Мысль об этом составляет главную радость моей жизни, вырвать ее из моего сердца – значит убить меня.