Будничные жизни Вильгельма Почитателя

– Молодец, Нуд. Хоть на это ума хватило, – сказал Вильгельм, а слуга зарделся от похвалы, видимо, прослушав все, кроме первых слов.

Затем Нуд залез в следующий карман и вытащил небольшой листочек, сложенный в несколько раз. Развернув его и разгладив, карлик, прокашлявшись, произнес громко и с чувством:

– Итак, Господин. Насчет той переписи. На планете Земля проживает восемь миллиардов девятьсот три тысячи человек, не считая умерших и появившихся на свет в эту минуту. Там Горх мне что-то передавал, что Штаб и Академия недовольны, но я не знаю, так ли это…

– Они вечно недовольны, ничего нового.

 – Махнул рукой Вильгельм и засунул письмо во внутренний карман.

– Но Горх сказал, что они…

– Я твое начальство или Горх?

– Вы, конечно же, но он же сигнал получил.

– Да плевать на сигнал. Если мне не позвонили, значит не было ничего важного. Имей совесть, когда пререкаешься. Где бы ты был, если бы не я?

Вильгельм сказал это так холодно и грозно, что карлик поник, присел на бортик клумбы и грустно уставился перед собой, комкая листок.

– Простите, я не должен был… – сказал Нуд и, чуть погрустив, с надеждой взглянул на Господина. Тот же сидел и вспоминал их первую встречу, а на лице его прорисовывалось подобие улыбки.

Они встретились в американском захолустье в конце девятнадцатого века, когда Эльгендорф, вновь впавший в меланхолию, старался отыскать в жизни хоть какой-то смысл. Высадившись в городке, насквозь провонявшем трухлявой одеждой, кукурузой и пылью, Вильгельм желал найти для себя развлечения, но совершенно не видел ни одного стоящего.

Дороги дымились от лучей знойного солнечного света, а людей приглашали в цирк. И в цирк не совсем обычный.

Он никогда не любил подобные «увеселения», но в тот раз, колеся по Соединенным Штатам в поисках чего-то иллюзорного, все же решил поглазеть, что происходило под разноцветным шатром. Цирки Вильгельм всегда обходил стороной, но вот о «цирке уродов» был наслышан и не мог пройти мимо. Там, среди бородатых женщин, лишенных конечностей мужчин и дистрофиков, отчего-то затесавшихся в труппу, и увидел Нуда, вернее, Эдуна или «Гордую летучую мышь», неказистого карлика с морщинистым лицом, конечностями, изувеченными какой-то неизвестной Вильгельму болезнью, и маленькими, словно пуговичными, глазами.

За что его так прозвали – Эльгендорф так и не понял, хотя и рассказывали ему что-то про американскую народную сказку. В фольклоре он не разбирался да и не хотел.