Девять жизней Николая Гумилева

В кабинете было пусто – похоже, уже все разошлись, а я и не заметила. Только главный редактор стоял рядом со столом и сверху вниз вопросительно смотрел на меня. Полонский по-отечески провел по моей голове узкой холеной рукой и спросил:

– Соня, что с вами?

Губы его шевелились на чисто выбритом лице, как два бледных червяка. Я представила, как давлю их каблуком, и испытала что-то вроде радости.

– В смысле? – протянула я, запрокинув голову и с извращенным интересом рассматривая главного. Он никогда мне не нравился.

Смазливый, гладкий, какой-то весь целлулоидный, как Кен, друг Барби.

– В прямом, – проговорили червяки над мужественным, с ямочкой, подбородком. – Вы снова выпадаете из реальности. Ну скажите, какая «Артмуза», когда речь шла об «Артплее»?

– Непринципиально, – дернула я плечом. – «Артплей» так «Артплей».

Полонский улыбнулся так, словно одарил меня конфетой. И насмешливо произнес:

– Что-то не слышу энтузиазма в голосе!

– А чему радоваться? Сегодня «Артплей», завтра – «Артмуза», послезавтра – еще какая-нибудь «арт»-ерунда.

Разницы никакой. Во всех этих новомодных кластерах устраиваются так называемые арт-проекты, однообразные до ужаса. Тоска. Хоть вешайся.

Главный поскреб подбородок мизинцем и с видом доброго дяденьки, разговаривающего с плачущим ребенком, присел передо мной на корточки.

– Слушайте, Соня, а давайте я отправлю вас в командировку! Прямо с завтрашнего дня. Смените обстановку, развеетесь.

– Я не могу, – с трудом выдавила я из себя.

– Не можете что?

– Не могу уехать.

Шеф выглядел удивленным.

– А в чем проблема?

– Я должна купить запас продуктов. Для родных.

– Само собой, сначала вы позаботитесь о родных, потом все остальное. Отложим наш разговор до завтра, – вежливо улыбнулся Полонский. И великодушно добавил: – Вы же отлично пишете! Нельзя зарывать такой талант в стылой питерской земле.

– Спасибо, Олег Иванович, тронута вашей заботой, но думаю, что лучше мне остаться в городе.

Для всех лучше, – проговорила я, поднимаясь перед ним, сидящим на корточках, в полный рост. Одернула юбку, поправила чулок и уточнила, делая шаг к дверям: – Я могу идти?

– Идите, Софья Михайловна, – вяло махнул он рукой, и в голосе его прозвучало отчаяние от невозможности что-либо изменить.

Лавируя между расставленными вкривь и вкось стульями, я прошла через кабинет и толкнула приоткрытую дверь. В коридоре томился у окна здоровяк Чащин.