Безлунные ночи

Тенгоку-но-Цуки сел на пол, достал гребень и попытался привести свои волосы в более-менее вразумительный вид. На Янаги он реагировал слабо.

– Что будете делать? – громче спросила онна-бугэйся.

– Причёсываться. Да что… короткие волосы – сущее проклятье! Почему они торчат, как какие-то перья? – Тенгоку-но-Цуки уронил руки на колени и выдохнул. – Нет, я ничего не имею против торчащих хохолков катайханэ. Но ведь я не катайханэ!

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Я и не обязан…

– Тогда я слабо представляю, как помочь вам в возвращении трона! – Янаги усмехнулась.

– Вы думаете, мне правда нужен трон? Какое мне дело до какого-то стула?! Мой отец в плену, и с ним… с ним может быть всё, что угодно!

Тенгоку-но-Цуки поднялся, вышел на балкон и резко захлопнул фусума. Деревянные жерди стукнулись друг о друга. Янаги тихо выругалась. Он невыносим. Он абсолютно невыносим. Впрочем, чего она ожидала от сына жеманной ойран и Императора, что ради потехи играет женщин на сцене и навещает квартал красных фонарей? Кровь слишком многое решает.

Кровь Янаги – кровь воинов, стойких и честных. Чего она ожидала от бога с кровью актёров и торговок телом? Но кровь Тенгоку-но-Цуки теперь не её дело. В конце концов, она уже поклялась на том пожарище, и сказанного назад не вернёшь.

Вскоре пришла девушка со свежими вещами. Янаги отдала ей одежду и забрала футоны. Она расстелила их на пустой части комнаты, надела белую гостиничную юкату и положила вторую на постель Тенгоку-но-Цуки. Немного подумав, онна-бугэйся по самурайскому обычаю положила между футонами катану.

Свой нодати бог забрал с собой на балкон, и выглядел с ним до крайности нелепо – хрупкая ученица гейши с огромным мечом за спиной. Откровенно не зная, чем себя занять, Янаги легла на футон и прикрыла глаза.

Раздался тихий шелест фусума, и Тенгоку-но-Цуки вышел. В темноте его лица было не разглядеть, но Янаги отчего-то была уверена, что он плакал. Столичный обычай позволял плакать и мужчинам, и женщинам в равной степени, в то время как обычай самураев запрещал плакать всем.

Разная кровь. Слабая и сильная. Неудивительно, что столичный замок Императора сдался так легко.

– Я… прошу прощения за эту вспышку, – вдруг сказал он хрипло и тихо. – Думать об отце очень тяжело. Вы считаете меня… я не знаю, как это описать… кем угодно, кроме мужчины в понимании вашего сословия…

– Но? – Янаги невольно усмехнулась тому, как бог не мог подобрать нужные слова.

– Но я видел, что северяне сделали с моим дедом.