Я – Распутин

– Пущай сначала проверяют каждое лекарство, как привезут в Россию, – я закашлялся от сигаретного дыма, отошел подальше. – Все дурманы продавать токмо с разрешения врача. Принес бумажку с печатью от дохтура – на, покупай. Здоровым людям да детям запретить давать под страхом казни. На сей счет дать указку полиции.

– Дельно! – кивнул царь. – Скажу Столыпину, чтобы сделали предписание аптекам да лечебницам.

Николай задумался, разглядывая меня. Я же прошелся по классной комнате, полистал учебник на столе, поразглядывал шкафы.

– Как мне тебя отблагодарить? – самодержец наконец очнулся – Проси, что хочешь.

Как там у Пушкина?

Не хочу быть вольною царицей,

Хочу быть владычицей морскою…

– Служить царю уже награда, – уклонился я от ответа.

– Вот! Вот он истинный русский дух, – глаза Николая увлажнились, он кинул папиросу в пепельницу, обнял меня.

– Отблагодарю достойно, даже не сомневайся, Григорий. Как с аспирином станет ясно, будет насчет тебя отдельный указ. А пока… пока разрешаю приезжать во дворец в любое время, без приглашений. Покои тебе выделят в левом крыле, можешь оставаться на ночь.

– Благодарствую, ваше величество! – я поклонился царю – Отслужу, не сумлевайтесь.

* * *

Вернулись в спальню Алексея, а там уже четыре дочки Николая и Аликс – Ольга, Татьяна,

Мария и Анастасия. Последняя реактивным самолетом носилась по комнате, а няньки и усатый грузный матрос в форменке пытались ее поймать.

– Вот, дети от шума проснулись, – смущенно улыбнулась царица.

– Да, да, пойдемте обратно, – сообразил Николай.

Не обращая внимания на царя, я подошел к матросу, протянул руку:

– Григорий Ефимович. Распутин.

– Андрей Еремеевич, – удивился матрос, но руку пожал, – Деревянко.

Ага, это дядька царевича Алексея, взят Николаем из Гвардейского экипажа.

Наконец, младшую из дочерей поймали, мать погладила детей по головам, поцеловала в лобики, и няньки увели их спать.

А я смотрел вслед, и у меня сердце перехватывало. Подвал Ипатьевского дома, выстрелы, окровавленные штыки и кислота… Глядя на великих княжон, я поклялся себе этого не допустить. В лепешку разобьюсь, а детей спасу.

– Что же вы не идете, Григорий Ефимович? – царица удивленно смотрела на меня в дверях. А я на нее.

Нет, спасти Александру Федоровну и Николая может оказаться не в моих силах.