100 грамм предательства

Долезаю до верха за считанные секунды: всё-таки, когда под пальцами ступеньки, а не балки – всё намного проще.

Стоит оказаться на крыше, как взгляд упирается в чашу. С этой стороны она вся в пятнах, разводах и ржавчине. У нас всегда так – если фасад не выходит на главную улицу – можно не ремонтировать. Дороги тоже по тому же принципу делают. В нашей Яме – ухаб на ухабе, но дорога к Арке – ровный и гладкий асфальт.

– Куда теперь? – Фолк уже здесь.

– Куда, куда? В чашу…

– Ладно, давай подсажу.

Он присаживается на корточки и, крепко схватив меня за щиколотки, поднимает вверх.

– Эй…

– Не ерепенься. Времени нет…

Времени у нас и правда в обрез, так что хватаюсь за край чаши и с помощью Фолка подтягиваюсь вверх.

Внутри она и вовсе вся ржавая и покрыта трещинами – ещё бы, ведь сюда точно никто не заглядывает. Порой я думаю, что наше общество как эта чаша – снаружи всё пристойно и помпезно, а внутри – гниль, только она скрыта за лозунгами, красивыми речами и великими законами.

Перекидываю ноги и съезжаю по шершавому металлу вниз. В центре скопилась многолетняя грязь. И её всё сваливают в уголок, чтоб никто не видел.

– Ну и ну… – рядом вырастает Тина.

– Боишься запачкаться? – не удерживаюсь я от шпильки.

Тина фыркает и оставляет меня без ответа.

– Помёт мне в рот! Вот это да… – Бубба даже присвистнул. – Как ты додумалась до такого укрытия?

– И правда, как? – Фолк отряхивает штаны, оглядываясь.

– Просто я уже так делала… – сообщаю я, а их лица вытягиваются от удивления. – Давно. Нас тогда повели из Питомника на экскурсию в Храм. Не в этот, там, на Бугре. – я машу рукой туда, где по моим представлениям находится мой Питомник. – Так вот, я поспорила, что влезу в чашу. И влезла.

Как у меня тогда тряслись руки, решаю умолчать, чтобы не портить впечатление о самой истории.

– А на что спорили-то?

– На еду, конечно, на что же ещё?

***

Минуты ползут бесконечно долго, складываются в часы, те – в дни, а последние – в годы.

Но сидеть здесь просто невыносимо.