Валькирия

Уже обметая ноги в дядькиной влазне, смекнула: для такого у матери был слишком значительный вид. А может, сани собрали, везти оговорённое в Нетадун?.. Ну, а я тут при чём? Ладно, скоро узнаю.

Я толкнула дверь и вошла. Дядька за что-то выговаривал старшему сыну, и я, чтобы не мешать, юркнула сперва в женский кут.

Там у светца сидела с шитьём самая младшая дядькина жена, пригожая и молоденькая, на три лета младше меня. Она подняла глаза и улыбнулась робко и ласково. Мы баловали её и любили, но меньшица в семье всегда вроде чернавки, уж во всяком случае пока не родит первого сына.

Не при нас это заведено и даже не при наших отцах, не нами окончится.

Дядька взял её совсем недавно, нынешней осенью. Пускай, мол, все видят – вождь рода не одряхлел. Вождю нельзя одряхлеть: кто становится равнодушен к жене, уже больше не может дать своим охотникам удачу в лесу, земле – плодородие… А умрёт – юная жена отойдёт старшему сыну, ведь она ему не мать.

Теперь её живот понемногу круглился, и в улыбке светила тайная гордость: кто угоден Богам более женщины, несущей в себе новую жизнь!

Дядькина болыпуха обнимала её за плечи, по-матерински нашёптывала на ушко.

Я подсела с другой стороны, и меньшица прижалась щекой к моей щеке, холодной с мороза:

– Зимушка… скоро счастлива будешь!

Моя рука, потянувшаяся к шитью, остановилась…

– Зимка! Где ты там! – окликнули из мужского угла.

Я не помню, как поднялась и обошла печь. Хотела облизнуть треснувшую губу, но язык был шершавым.

Дядька Ждан тогда проводил свою сорок шестую осень, и к его волосам прилипло уже порядочно снега.

Был он крепок и кряжист. Здоровенный женатый сын стоял перед ним с малиновыми ушами, не смел поднять глаз.

– Сговорил я тебя, беспутную, – сказал дядька и пристукнул кулаком по колену. – Благодари!

…всё, мёртвым голосом сказал во мне кто-то другой. Вот и всё.

– За кого, батюшка?.. – спросила я еле внятно, так, что дядька даже подался вперёд, прислушиваясь, что лепечу. Девки редко отваживаются прямо спросить – за кого.

Убегают с жарко и сладко колотящимся сердцем и лишь после, окольными путями выпытывают, кто суженый – тот ли, с кем миловались, с кем у святых ракит о любви толковали на великом празднике, в короткую летнюю ночь?

– За Соболька, – ответил дядька сердито. – Званко Соболёк за тебя, перестарку, вено даёт. А впору бы и с приплатой нос отвернуть!

Я не знаю, может, я действительно благодарила. Во всяком случае, ни слова поперёк не сказала.