Одна жизнь Матвея Филлиповича

Капли воды, выброшенные порывами ветра на скупые квадратные окна деревенской рубленой избы, размывали уличный пейзаж, смешивая серую грязь с зеленой травой, как расплывшуюся акварель. Ленивые сонные петухи не стали будить своими криками сельских жителей в это утро. Короли насеста затаились в теплом нутре хлевов, вжав в мощные оперенные шеи свои крошечные головы с красными покосившимися гребнями на макушке. Темное набухшее небо рыдало нескончаемыми струями соленых слёз, обрушивавшихся на грешную землю, не давая её обитателям высунуть нос из покосившихся бревенчатых домов.

Лишь всеми забытая одинокая белая лошадь, оставленная в загоне, омываемая ручьями дождя, стекающими по лоснящемуся крупу, стояла, покорно приняв наказание Господне, молча хлопая задумчивыми лиловыми глазами.

Казалось, жизнь села Н. в этот день окончательно замерла. Но в одной из избушек на окраине деревни именно сегодня ждали появления на свет новой жизни – жизни Матвея Филипповича Нефёдова. Его отец, Филипп Артемьевич, обычный крестьянин, ходил по горнице в засаленной рубахе, опоясанной бичевой, из угла в угол темной комнаты и нервно трепал свою густую серую бороду.

За стеной в спальне стонала его жена Прасковья. Подле нее сидела повитуха, давняя знакомая Нефёдовых, еще преисполненная сил, находящаяся в добром здравии старуха Агафья. Рядом с кроватью стоял ушат с горячей водой.

Схватки начались еще до рассвета и к обеду совершенно измученная, обессилевшая Прасковья лежала в мокрой от собственного пота постели и тихонько молилась, время от времени вскрикивая от спазмов.

Её черные длинные волосы распластались на белой подушке, словно корни дерева, опутавшие своей сетью почву.

– Господь всемогущий! Измучил душечку! Али не собираисся ты народиться уже на свет Божий?! Родителям на радость, на старость утешением… – бабка поднесла к побледневшим губам женщины ковш с колодезной водой. Приподняла ей голову. Прасковья глотнула, кашлянула, вода потекла по подбородку. Женщина откинулась на подушку и заплакала.

– Сил моих больше нет, Агаша! Помру я через него! – слезы катились по белому красивому лицу.

– Чего говоришь-то! – старуха шуршала, кружась над ней. – Терпи, душечка, терпи, моя хорошая! Обнимешь скоро дитя своё, к груди прижмешь, так сердце от счастия и зайдётся! Знаю я про ту радость…

Разорвавший уже душу в клочья, Филипп вышел на крыльцо, трясущимися руками попытался свернуть самокрутку, но вдруг упал на колени и зарыдал, закрыв лицо руками.