Сказка о квартире-избушке, Ленке-старушке, Бабе-яге, Кощее, Иване и его «харлее»

А русалочка зеленоволосая,

девица рыбохвостая,

хохотом звонким,

голосом тонким

весело звенит,

Ваньке говорит:

– И мы тоже не лыком шиты,

и у нас подковки подбиты.

Ко мне приглядися,

мной полюбуйся.

Ванька на русалку таращится,

слово сказать смущается.

У нее в волосах изумруды играют,

в чешуе злато сверкает,

во рту жемчуга блестят,

на пальцах брильянты горят.

Ванька не шелохнется,

диву дается.

А за русалкой кикимора зеленая,

тиной оплетенная,

из лужицы выскочила,

на Ваню глаза вытаращила,

говорит голосом булькающим:

– И нас на мякине не проведешь,

и мы обойдем кого хошь.

Мы скоро летаем,

ветра обгоняем.

Ванька на кикимору глаза выпучил,

слова не выскажет.

А старуха и рада стараться,

стала надуваться,

пузырем надулася,

от почвы оттолкнулася

да как свист испустила —

весь лес оглушила.

Сама за свистом рванула,

догнала и назад вернула.

Ванька глазами моргает,

как верить сему, не знает.

Наконец леший старшой,

сторож лесной,

пред Иваном предстал,

свое слово сказал:

– И мы щи не лаптем хлебаем,

и мы силою обладаем.

Сила наша звериная,

мощь у нас лошадиная.

И мы-то, играючи,

себя потешаючи,

легонько лягнем,

тихонько прижмем

да вырвем дуб да с корнем.

Ванька рот разевает,

ничегошеньки не понимает.

А леший сказал – и за дело:

вывернул дуб умело,

над головой раскрутил

да в небеса запустил.

Так в небе дубок и остался,

назад не возвращался.

Иван диву дивится,

глазам его не верится.

А нечисть смеется, кривляется,

знай себе, потешается,

над молодцем насмехается.

И стало Иванушке стыдно

да за себя обидно.

Пригнулся он ниже травинки,

сделался меньше росинки,

на тварей снизу взирает

и чуть не плачет-рыдает.

А леший старейший,

средь тварей мудрейший,

один не смеялся

и строгим остался.

Брови сурово нахмурил

да что-то себе надумал,

а потом как вдруг зарычит,

свирепо как закричит:

– Цыц, мелочь поганая,

тварь неразумная!

Довольно глумиться,

пора остепениться.

А ты, Ванюша,

меня-то послушай,

зазря не гневися,

на тварей не злися.

Хоть мы дикие, темные,

но душой наделенные;

глупые, беспечные,

но не бессердечные.

И вовсе не прочь

горю помочь.

Скажи, не таися,

нас не стыдися.

Где же теперь

этот твой зверь?

Вопрос не лукавый,

путный и здравый.