Пленники хрустального мира

 – Если бы я потерял Джорджию, то…, – Его всего вмиг передернуло, как от мощного заряда электрического стула. – Энгис, ты не рад вернуться?

Молчание нависло над нами, пробежав по комнате холодной волной, качнув ровное пламя свечей, одетых в серебряные дорогие канделябры.

Закрыв глаза, я устало припал к бархатной спинке стула, не зная, что и ответить.

Рад ли я вернуться туда, где я давно перестал быть счастлив? Рад ли я тому, что некогда огромный для меня мир внезапно стал так мал, что я едва могу дышать его тесным воздухом? Рад ли я тому, что дорогая для меня душа сейчас слишком далеко от меня?.

– Я запутался и уже не могу понять, чему я сожалею, а чему нет.

Подхватив одну из фигурок, Эндиан начал медленно крутить ее в своих руках, едва прищурив свои хитроумные глаза.

– Вижу по тебе, что ты болен кем-то, смертельно болен, – сказал он, покачав головой в знак собственной правоты. Как же он чертовски был сейчас прав. – И единственным лекарством, которое может тебя спасти, является как раз лишь та, которую ты любишь.

– Нет, – опустошенно ответил я, понимая цену несказанных ранее мною слов.

Эндиан неодобрительно посмотрел на меня, поставив фигурку на середину хрустального поля битвы.

– Иной раз уже будет поздно говорить об этом. Ее душа может быть поймана совсем в чужие сети.

Когда тусклое, темное солнце маленького мира исчезло за черными облаками холодного вечера, поместье Кёллер налилось прекрасными, чарующими звуками, виртуозно рождающимися под тонкими музыкальными пальцами Лео, что едва дотрагивались черно-белых клавиш темно-синего лакированного пианино.

Его музыка – это не что иное, как крик его собственной души, которая продолжает рыдать на протяжении долгих лет. Никто не знает, какое его чувство рождает такие композиции, да и никто не думает об этом, просто наслаждаясь его удивительными музыкальными тональностями, в которых медленно утопает все вокруг. Но как же много ему пришлось однажды заплатить за эту любовь к музыке, за эти уникальные способности, которыми обладает лишь он один… Только жгучий глубокий шрам на его шее, сползающий с щеки и уходящий на грудь, напоминает о его болезненной плате за истинный талант.

Когда последняя нота томительно опустилась на окружающий мир поместья, все вокруг замерло, кажется, даже перестав дышать. В груди моей все резко сжалось, словно в кованых тисках, болезненно изнывая от тягостной тесноты.