Моя чудная жена!

Когда мы ехали с нашего свадебного пира и старались защититься от потоков риса, которым по обычаю осыпали нас наши чересчур усердные благожелатели сквозь окна кареты, я шутливо заметил:

– Странный подарок ты получила, милая, от миссис Стерлинг из Глин-Руэча, – она, вероятно, назначала его мне!

– Какой? – спросила отрывисто Гонория. (Она никогда не тратила много слов.)

– Сигару и пепельницу, – отвечал я.

– Странный? – и новая подруга моих радостей и горя повернулась ко мне с блестящей улыбкой в прекрасных глазах.

Курит! Слабый шёпот, скорее вздох изумления вырвался у меня, и я откинулся на спинку кареты.

– Куришь? Ты куришь, Гонория? Ты… ты…

Она громко засмеялась.

– Курю ли я? Конечно! Как ты, глупый, не знал этого? Разве ты не чувствовал запаха моего табака? Настоящий турецкий. Взгляни.

Она вынула из кармана настоящий мужской кожаный порт-табак, отделанный серебром, полный табака тончайшей крошки, так называемый «золотой волос», особенно ценимый знатоками; там же лежал запас рисовой бумаги для кручения папирос.

– Хочешь попробовать? – спросила она беспечно.

Я отрицательно покачал головой. Она положила папиросу в табачницу и опять засмеялась.

– Это очень нелюбезно, – сказала она. – Очень! Ты отказываешься от первой папиросы, которую сделала для тебя твоя жена!

Этот упрёк больно задел меня.

– Я возьму её, Гонория, – пробормотал я нервно, – но, милая моя, дорогая, я бы не хотел, чтобы ты курила!

– В самом деле? – она посмотрела на меня с полной беспечностью. – Жаль! Но делать нечего. Ведь и ты куришь – я видела.

– Да, я курю. Но я мужчина, а…

– А я женщина! – договорила Гонория спокойно. – И мы двое стали теперь одно. Я имею такое же право курить, как и ты, друг мой, так как мы с тобой нераздельны; и мы вместе будем наслаждаться сигарой после обеда.

– Сигарой!

– Да; или папиросой, как хочешь. Для меня решительно всё равно. Я привыкла и к тому и к другому.

Я сидел молча и не мог прийти в себя. Я посмотрел внимательно на мою жену и внезапно заметил какую-то мужественную, сдержанную решительность в её лице, которая изумила меня, – этот резко очерченный подбородок, которого я прежде не замечал. Смутное чувство тревоги пробежало по мне, как холодная дрожь.