Моя чудная жена!

Я следовал за ней всюду: с одного вечера на другой, с бала на бал, с концерта на концерт, со скачек на скачки с неутомимой настойчивостью, которая граничила с безумием, – настойчивостью, которая удивляла всех, в том числе и меня самого. По правде говоря, я не знаю, почему я это делал. Чтобы сделать приятное спиритам, я охотно готов свалить вину на «астральное влияние». С другой стороны, чтобы доставить удовольствие знаменитому доктору Шарко, я готов допустить здесь гипнотизм. Гонория Маггс «влекла» меня, а я подчинялся, не думая о последствиях.

Наконец, дело пришло к обычной развязке. Я сделал предложение. Я рассказал вполне откровенно о положении моих финансовых ресурсов, тщательно объяснил, как велик был мой кредит в банке, сколько было помещено в консолях. Результат был вполне удовлетворительный. Предложение было принято, и затем в течение месяца или двух я принимал поздравления от моих друзей и внутренне считал себя счастливейшим из людей. Во время моего ухаживания Гонория не выказывала никакой чувствительности; она была слишком умна для этого. Ей никогда не приходило в голову целоваться в тёмных уголках, и она пришла бы в ярость, если бы я вздумал коснуться ногой кончика её башмака под столом. Она никогда не останавливалась, чтобы посмотреть на луну, возвращаясь домой пешком от соседей или с какого-нибудь вечернего собрания. Ничего в таком роде! Она была вполне практичная, способная, здоровая женщина, совершенно чуждая романтичности. Я был рад этому, потому что в последнее время я читал в журналах и газетах, что всякая романтичность – явление болезненное, а я не хотел, чтобы у меня была болезненная жена. Гонория же обладала несокрушимым здоровьем и неутомимостью. Она, между прочим, написала повесть и даже напечатала её. Но в ней, понимаете ли, не было никаких пустяков, я хочу сказать, что в ней не было глупой чувствительности, как, например, в стихах Байрона или в пьесах Шекспира, это была спортивная повесть, полная смелости и конюшенного жаргона; весёлая, ходкая книга, с намёком на план, не имевший, впрочем, значения, и с внезапным поворотом сюжета, который оставлял вас в изумлении, почему это так. Словом, такое чтение, которое не тревожит ум. Она имела большой успех, отчасти потому что Гонория Маггс, разузнав имена всех критиков, «подбила» их, как она сама откровенно говорила, отчасти потому что герцог Гевилендс (о котором я упоминал) клялся, что это «чертовски умнейшая вещь, какую он когда-либо встречал в печати».