О верности крыс. Роман в портретах

Но жителей прибывало, второй остров тоже заняли кирпичные и каменные усадьбы ремесленников и купцов да белёный саман бедноты, и этот остров тоже обнесли стеной. А когда места и на втором перестало хватать – появилась Собачница вдоль мелководья. Там, вдоль северо-западного берега второго острова, полоса мелководья была широкой, кое-где из-под воды выдавались песчаные и глинистые косы, похожие на спины морских чудищ. И там наросла полоса деревянных настилов, опираясь на эти косы, на камни, на сваи. Сперва, конечно, она не называлась никак, потом – настилами, а только потом уж – Собачницей, за собачий норов обитателей.

– Пенннннь! Ко-ооонннннь! Дряннннь! – вопил Ольвек, подражая колоколам. – Гля-аааааннннь!

Ему не исполнилось ещё, наверное, и тридцати, и был он здоровее, чем казался. Во всяком случае, до Собачницы добежал, не останавливаясь. Уже начались настилы, а он всё бежал и вопил, пока пятка не пробила одну особенно гнилую доску насквозь. Ольвек обиженно вякнул и перешёл с бега на скачущий, дёрганый шаг.

Потом свернул вприпрыжку в очередной раз, обошёл дыру посреди улицы (из дыры ещё сильнее, чем всюду, тянуло водой и рыбой) и выскочил на набережную: полоска в три шага шириной между последним рядом домов и краем настила, неровно обрывающимся в реку. Где-то полоска расширялась, где-то сужалась, где-то надломленные доски свисали прямо в воду. За забором тоскливо надрывалась одинокая собака.

Здесь поскуливания Ольвека снова приобрели задорно-зазывательную интонацию и оформились в слова.

– Налетай! Ко-ому совесть, бери-налетай! А ну, кому? С пылу – с жару, кому совесть? Налетай, не опоздай: последняя осталась! А… Ууууух!

Ольвек остановился: перед ним, там, где доски далеко выдавались вперёд, в реку, рос из-под настила большой камень. Возле камня стояли два совершенно одинаковых маленьких человека, да третий ещё сидел.

– Чего вылупился? – неприветливо сказала одна одинаковая. Третий, сероволосый, рассмеялся: над одинаковой, а не над Ольвеком, но дураку отчего-то стало холодно, поёжился.

– Что продаёшь? – спросил сероволосый. Ольвек не кинулся драпать, хоть и очень хотелось.

– А-аа вот кому совесть?! – отчаянно заорал он.

– А сколько просишь? – спросил сероволосый. Совсем иначе спросил – другое дело, теперь и торговать можно!

– А-адну рыжую дай, совесть последняя осталась, налетай, не опоздай!

– Чего ты к нему прицепился, Хриссэ? – спросила одинаковая. Второй одинаковый молча смотрел от камня.