Хотите, я буду вашим понедельником?

Что-то происходит, язык как будто ломается, проваливается сам в себя, проваливается в никуда, сгибается в три погибели, рассыпается на части, смешивается – и вот уже не один язык, а десять, и не десять, а двадцать, и не двадцать, а все пятьдесят, и не пятьдесят, а двести, не меньше. Двести языков пытаются достроить башню, один кричит – подай кирпичи, второй отвечает – ничего не понимаю, третий зовет кого-то, требует – раство-о-ор, кто-то кричит – не понима-а-аю…

И началось – башня, туррис, тауэр, торн, турн, кула, веж, вежа, порева, тава, татаи…

Языки расходятся, разбредаются, разбегаются, каждый сам по себе в бесконечной пустыне, – пройдет немало времени, когда языки начнут сближаться друг с другом, осторожно принюхиваться, прислушиваться, – сонне – сан – сонца – диелли – соло – сол – кун уота…

Языки сердятся, ощериваются, скалят зубы:

– Сол! Сол! – кричит один из языков.

– Соло! Соло! – не отступает другой.

– Сонца! Сонца! – сердится третий.

– Кун уота! Кун уота! – рычит четвертый.

Бросаются друг на друга, рвут зубами, когтями, вонзаются друг другу в глотки, клочьями летит шерсть, хлещет кровь, пустыня становится красной…

…в опустевшей пустыне остается один-единственный язык, одинокий, всеми покинутый, зализывает кровоточащие раны, бегает по пустыне, нюхает остывающие следы, ищет своих, не находит.

Через века и века язык догадывается, что можно сделать – выискивает еще живую землю под еще живым солнцем, начинает возводить башню…

Два я

…однако, когда я вошел в Коллинз-Холл, то обнаружил хозяина, мистера Коллинза, лежащим на полу в просторном холле – хозяин был мёртв, в этом не оставалось сомнений.

К сожалению, мне ничего не оставалось кроме как набрать номер Телефона и объявить ему:

– Господин Телефон, к сожалению, я ничего не могу узнать…

– А что такое? Коллинз не хочет с вами разговаривать?

– Нет, но… видите ли, он мертв… поэтому уж никак не сможет ничего сказать…

– …а кто это вам сказал, что я ничего не могу сказать? – грянул голос у меня над ухом.