Верхняя пуговица. Ъ-космоопера, неизбежность человеческой истории

Голова гудела страшно, но это было скорее приятно, чем причиняло беспокойство. Зорана сидела рядом, натирая полотенцем свои руки, порозовевшие до локтей – от струи холодной воды, в которой она держала их несколько минут, как выяснилось – и улыбалась, очень довольная собой и состоянием гостя. Хотя руки её также не были бледными – субарское солнце щедро наградило её ровным золотистым загаром, который выгодно оттенял и яркие своенравные брови, и украшал не излишне пышную, но вполне крепкую грудь – по всей видимости, не тронутую хирургом.

– Ну что, ожил? – превесело констатировала она, чуть повернувшись всем корпусом к гостю. – Разве можно, будучи лётчиком, пренебрегать услугами медсестёр, а? Этак лет через пяток ты бы сжёг себя к чёрту и умер. А мне бы этого очень не хотелось, учти, – последнее было произнесено прежним тоном, когда глаза были достаточно бездонными.

– Так ты… – Темпл не закончил фразу, так как Зорана нарочито хлопнула длинными ресницами в знак согласия, и её тонкие губы сложились в ещё одну довольную усмешку, которая, правда, только украсила её, несмотря на пышные щёки и острый подбородок.

– Но пока ещё не полностью доучилась, осталось два года, – с грустью сообщила она тут же. – Однако я рада, что учёба мне так вовремя пригодилась. Ты уж, пожалуйста, больше не доводи себя до такого, ладно?

Скайстон почувствовал, что становится непривычно для себя спокойным, как будто в него только что влили полный боекомплект хладнокровия.

– Это не моя вина, знаешь ли, – невозмутимо сказал он и сделал то, что ещё вчера казалось ему просто немыслимым – расстегнул застёжку на правой руке и обнажил запястье полностью.

Зорана не выдала никакой негативной реакции, только быстро взяла эту руку и поднесла к лицу, внимательно рассматривая. Вид у ней стал деловито-озабоченный, и она испустила глубокий грустный вздох.

– Не знаю, чем это сделано, но болевой шок при этом мог тебя убить в первые два часа.

– Тебе уже можно, – спокойно пожал плечами Темпл. – Если считать точно, то помогли мне часа через четыре, как не больше, да я и не помню уже этого момента. Я помню, что меня оставили, сочтя умирающим, а потом я долго пробирался в темноте, потому что увидел какой-то огонёк. Когда я понял, что вижу лампаду и свечи в часовне, я отключился и пришёл в себя только через несколько суток.