Клаудиа, или Дети Испании. Книга первая

Педро дотянул ящик со стариком до перевернутой лодки, и, сев в ее тени, без утайки рассказал Локваксу о своем недавнем путешествии и о своих догадках.

– Вот и получается, многоуважаемый дон Лукаро, что без вас мне не обойтись.

Калека усмехнулся и долго смотрел на невидимый горизонт.

– Не обойтись – это точно, малыш, да только для того, чтобы выбить из твоей глупой головы всякую чушь! Ведьма утащила девчонку – это ж надо додуматься! – Он вдруг расхохотался до слез на выцветших карих газах. – Бабьи бредни, Перикито, бабьи бредни! А если здесь и подымил дьявол, – вдруг сразу посерьезнел он, – то уж не тот, который с рогами, а, скорее, наоборот – с тонзурой.

– А Гедета? – вырвалось у Педро, вдруг вспомнившего, как дуэнья предлагала ему продать овец.

– Со старухой, наверняка, хуже – сидит в каком-нибудь подвале и ждет тридцать первой статьи[41 - Статья тридцать первая инквизиционного судебного кодекса означала последующий приговор к сожжению на костре.

– Так что же мне делать?

– Смириться, мой мальчик. Тут мы ничего сделать не в силах. Забудь свою Клаудиу. У настоящего контрабандиста не бывает недостатка в красивых девках. И чтоб больше про это дело ни слова. – На сей раз, вопреки своему обыкновению Локвакс был краток, и это более всего убедило Педро в том, что дела Клаудильи, пожалуй, и действительно очень плохи.

Он проводил старика до дома и, словно потерянный, зачем-то опять потащился в город. Как жестоко играет им судьба! Еще недавно ему казалось, что он обрел дом, отца, сестру. Но вот дон Рамирес на войне, и дороги к нему нет. А Клаудиа, странная девочка в коротком платьице, склонявшая над толстой книгой русые кудри?.. Но, может быть, еще не все потеряно? Может быть, Господь, показавший ее ему в один прекрасный неяркий день, тем самым сделал его вечным ее защитником, который не должен отступаться ни перед чем…

Педро суеверно дотронулся до обрывка желтой камки, который носил теперь обернутым вокруг шеи, и решительным шагом отправился в Мурнету.

Продать нескольких, оставшихся от когда-то славной отары овец ему не составило особого труда – на рыночной площади в Барселоне их тут же купил какой-то крестьянин за тридцать реалов. Таких денег Педро не держал в руках сроду и теперь даже посчитал себя богачом.