Да здравствует Жизнь!

– Опустить шторку на окне? – очень тихо переспросил он, вплотную приблизив к ней свое лицо.

И на этот раз Мила отчего-то не отстранилась от него. Она лишь спохватилась и тоже чуть слышно, словно они уже были заговорщиками (от кого только?) – ответила, что лунный свет ей не мешает.

Евгений Аркадьевич молча кивнул, но штору всё же приспустил: – Вам, Милочка, так уютнее будет.

И девушка, в который уже раз, почувствовала странное неудобство, – как будто они оба все это время, – и в коридоре вагона, и сейчас – в купе, занимались непристойными вещами.

Но почему? Отчего непристойными? – ответа у неё не было.

Однако от всей этой, такой искренней на первый взгляд заботы мужчины, она только все больше и больше напрягалась, и только когда Евгений Аркадьевич улёгся на свою нижнюю полку напротив неё и начал глубоко дышать, облегчённо вздохнула и закрыла глаза…

Но сон не шёл. Вспоминались заботливые слова и интонация Евгения Аркадьевича, его мимолетные прикосновения к ней… чувство своей неловкости от этого… его предложение помочь… осознание своей неустроенности, подталкивающее принять помощь.

Как выяснилось из рассказа Евгения Аркадьевича, Алевтина Львовна преподавала в музыкальной школе по классу фортепиано, а сам он работал чертёжником в конструкторском бюро на огромном машиностроительном заводе и был там уважаем. Он пообещал, что поможет ей устроиться на завод ученицей контролёра по качеству, что для начала она поживёт у них – и не возражайте! – в огромной четырёхкомнатной квартире на Московском проспекте есть отдельная комнатка, как раз для неё, и она их совсем не стеснит, что потом, возможно, ему даже удастся выбить для неё место в заводском общежитии; затем она переведётся на вечернее отделение.

Она не нашлась, что и возразить… да ей и самой не хотелось возвращаться к прошлому, к прошлой своей жизни до… И к тому же, хотя она и чувствовала какую-то странность и неловкость во всей этой истории с упорной настойчивостью Евгения Аркадьевича заботиться о ней и её судьбе, ей не хотелось обижать его – этого… рыжего толстячка.

«Ладно, пусть пока так все будет – время покажет».

Но она ещё долго-долго, пока не стало светать, ворочалась на твердом, бугорчатом от сбившейся в нём ваты, матрасе и всё перекладывала под головой такую же твёрдую и бугорчатую подушку.