Иногда это происходит

Смотри – и в таком важном деле, в деле уже решенном, я умудряюсь проявлять трусость.

– Тебе лень думать над такой важной вещью, – сказала бы ты, глядя на меня с укором, жалостью и злобой, – ты не только трус, ты еще и лентяй.

Ха! Ты ошиблась уже дважды за одно мое предсмертное письмо к тебе! Я никакой не лентяй, мне удалось соскрести со дна последние остатки сил и спуститься к консьержу. А ты проиграла. И еще – ты многое потеряла, лишив себя возможности познакомиться с этим удивительным человеком, нашим консьержем Джио.

Таких чудаков, как он, не сыщешь во всем мире. Даже моя чудаковатость как-то блекнет и отходит в сторонку на его фоне. Вот сейчас, к примеру, я скатился по крутой лестнице, споткнувшись о сломанную седьмую ступеньку, которая ненавидит меня. Я вечно об нее спотыкаюсь. Однажды даже вывихнул запястье, упав особенно неудачно. Но это не имеет значения. Главное – десять минут назад, завидев, как я исполняю свои акробатические трюки, Джио вместо того, чтобы помочь мне подняться, прищурился и сказал:

– Хм…

Погоди.

Прежде, чем я напишу, что именно он сказал, я хочу нарисовать тебе его портрет. Не нарисовать в прямом смысле, а описать, чтобы у тебя сложился четкий образ этого странного человека. Ему около сорока лет, он всегда надевает вельветовый пиджак цвета черешни поверх темно-синей футболки, на которой что-то написано по-арабски. Сколько бы я ни спрашивал, что означает надпись, ответ всегда один – бог весть. У Джио роскошные кудри, кое-где седые, но в целом – еще почти полностью каштановые, на фоне этих кудрей – небесно-синие глаза. Как тебе такое сочетание? Не просто какое-нибудь ординарное небо, а цвета, получающегося из наливных туч перед майской грозой, в том месте, где линия горизонта просматривается наиболее явно, и единственный лазурный участок готовится выдерживать осаду, сливаясь с мутными грозовыми облаками, все это вместе образует такой синий цвет, что на него становится больно смотреть. Вот такие глаза у Джио, и когда они смотрят не на очередного жильца нашего дома или припозднившегося гостя, они устремлены вдаль и затянуты молочной пеленой, или же – уткнуты в книгу. Он не рассказывает, откуда он приехал, есть ли у него семья, где он живет, когда не ночует в своей каморке на первом этаже, и никогда не признается, какую книгу штурмует в этот раз. Не то чтобы он скрытный, просто не любит болтать без толку. Зато когда начинает говорить – все вокруг замолкают, ожидая очередной нелепицы, или мудрости, или абсурда.