Долгая жизнь камикадзе

Рысьи глаза впились в шедшего рядом мужчину.

– Не верю я в твои параллельные миры. Все это требует доказательств. Где входы в них?

– Во многих местах земли, Иосиф Виссарионович, часто неприметные для глаз, – там, где древние разломы земной коры. И в Москве есть по крайней мере один, и никто не подозревает об этом. – Он извлек из-за пазухи затрепанную карту.

– Вот смотрите, угол Малой Ордынки и Пятницкой, напротив Первой Образцовой типографии. Обнесено забором, ведутся нескончаемые подземные работы.

Вождь отвел руку с погашенной трубкой и уперся в бушлат Москвичка.

– Кто здесь? Подслушивает? – озираясь по сторонам, в страхе воскликнул он.

– Где? Да никого нет, товарищ Сталин. – Удивительный мужчина протянул ладонь, но Москвичок увернулся. Отпрянул, понимая, карачун ему придет, если станет видимым.

– Я чуть не продырявил его собачье плечо! А ты говоришь – никого.

Тот, что был в подряснике, миролюбиво заметил:

– Слуги некоторых властителей на Востоке могли становиться невидимыми, чтобы исполнить царскую волю, незаметно передать донесение…

Думал – пошутил.

– Что скалишься? Я покажу тебе невидимок, бесовское отродье! С Ежовым снюхался?

Тихий, похожий на шипенье крик, похоже, был приговором.

Страшным холодом даже летом, в теплую погоду, веяло от усыпальницы, от Мавзолея, этого вавилонско-шумерского зиккурата. Он излучал мощнейшую, жуткую энергию, державшую народ в слепом азиатском, харкающем кровью повиновении; конечно, великий вождь, Кормчий не мог не знать о таком психотропном оружии у себя под боком.

Москвичок очнулся от липучего сна, летучей мышью сиганул с потолка на свой топчан, под рваное одеялко. Долго не мог прийти в себя, бестолково повторяя: «Вон оно как, вон оно как». Сбивчиво дышал, словно угроза Хозяина предназначалась не странному монаху, а ему, блошивому псу, неизвестно откуда взявшемуся, столько претерпевшему на своем веку, растянутому, как безразмерная осипшая гармошка.

А в полуподвальное оконце сочилась желтой сукровицей музыка. Плескалась мыльной водой из лоханки. Народ научился играть на чем ни попадя – от окарины до ксилофона, отсутствие музыкального слуха препятствием не являлось, у всех зычные, нахрапистые голоса появились; пели везде – в цеху и в школах, на улице и на стадионах. Японцы считают: только чистые нравы могут создавать красивые обычаи, одухотворять их.