Сентиментальный убийца

Она вошла в мою комнату, держа в руках недавно заведенного кота Борю, названного в честь ушедшего в отставку Бориса Николаевича, подозрительно посмотрела поверх очков на летающего по экрану Кеану Ривза в лысоголовой компании демонического Лоренса Фишборна и проговорила:

– Вот ты скажи, Женя… какое у нас сейчас тысячелетие? Американцы говорят, что уже двадцать первое, а у нас упорно считают, что еще двадцатое… Олимпиада Кирилловна накануне кинула сковородкой в дядю Петю из двадцать первой квартиры – тот десять минут талдычил, что во всем виноваты жиды и что если бы не жидовский выкормыш… это он так мило титуловал Иисуса Христа… то сейчас летоисчисление велось бы от сотворения мира, как издавна шло в России.

Я вяло улыбнулась и продекламировала:

– «В кашне, ладонью заслонясь, сквозь фортку крикну детворе: какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?.

Тетя Мила погладила интеллектуально насупившегося кота и, озабоченно поджав губы, проговорила:

– М-м-м… Мандельштам?

– Пастернак. Тоже, между прочим, по дяди-Петиной классификации, жидовский выкормыш.

– Разве Пастернак еврей?

– Да нет, японец, – невозмутимо ответила я.

– Значит, сейчас еще двадцатое столетие? – не унималась та.

– Ну конечно. Число «десять» принадлежит к первому десятку, не так ли?

– Д-да, – чуть поколебавшись, ответила тетя Мила.

– Ну так и двухтысячный год принадлежит к двадцатому столетию. – Я выключила «Матрицу», и на экране появилась отвратительно ухмыляющаяся физиономия непрестанно гримасничающего, вертящегося в разные стороны и хихикающего молодого человека из рекламы одной из смертельно-убийственных для кариеса, стоматита, пародонтита и перхоти жвачек, который предлагал пластиковозубой красотке обменять эту самую чудо-жвачку на чудовищное количество «обыкновенной».