Рокот полуяви: Великое делание

Сверкая красными глазищами, что напоминали тлеющие угли, и, стукая железными зубами, встречник загрохотал грубым голосом:

– Где выход отсюда, человече? Говори! Не то раздеру тебя на части клычищами!

– Себя раздери, – буркнул Глеб. – По тропинке, не сворачивая, там и дознаешься.

Встречник завыл, взметнулись вверх смоляные пакли на башке.

– Гляди, человече! Солгал коли – нагоню, где бы ты ни был, да в клочья, в ошмёточки, в дребезги разобью, раздеру, разметаю!

– Ага-ага, – помахал ему Глеб.

 – Дорога пухом.

Юноша пошёл дальше, стараясь игнорировать навязчивые обращения, всхлипы, окрики. «Нельзя, – твердил он себе, – иначе загублен поход мой… и Веденею, милую Веденею, не увидеть больше никогда. Только вперёд!». Однако пренебречь восклицанием, заставшим врасплох, Глеб не сумел. Голос просящего почудился очень знакомым. Он обернулся и различил поодаль Игната. Сосед одиноко брёл в нескончаемом пространстве Тени, дичась неприкаянных, от которых сам, к слову, мало чем отличался.

– Глебушка! Будь добр, спаси меня! Пусть плох я, пусть нечестен, но если и суждено мне когда-нибудь попасть в это чистилище, то не сейчас. Пусть я свою жизнь доживу, как полагается, а уже потом…

Игнат протянул руки. Здесь, в темноте, не казалось, что он будто облит чернилами. Хотя стоило ему подойти к Глебу, как в сиянии вновь проявилась истинная сущность.

– Даже если я тебя выведу, – задумался Глеб, – то вряд ли ты сможешь не растаять на светлой стороне.

– Да кто знает? – скуксился Игнат. – Это всё обман с наслоением! Может, оно на свету, как под душем, смоется?

– Ладно, иди за мной.

Вместе они почти добрались до разделяющего рубежа, чем-то напоминающего пропаханную межу, – отсюда удавалось рассмотреть остов мироздания. Нельзя было не взглянуть на Пресущную гору, не одарить её взором, полным восхищения и священного трепета. Но в Тени вместо великолепия явился кошмар. Нечистая сила в невообразимом количестве стаями копошилась подле вершины Пресущной горы, подле кроны Мирового дерева.

Глядишь туда – туман, и чем выше, тем гуще; а за ним синеватое зарево, затем бледный мертвенный проблеск. И всё заполнено мелькающими безобразными силуэтами, а отчётливее других виден дряблый лик, огромный, как пустой прозрачный сосуд, возле него же малые лики, дряхлые, измождённые вечностью горестей, скорбей и страданий, порождаемых собственным потоком неуёмных страстей.