А ларчик просто открывался

Охрана музея велась образцово, и в скором времени все хулиганы, которые до этого времени частенько уродовали музейное оборудование и били стекла, были отловлены и переданы милиции.

Вначале Алексей Петрович часто заглядывал в операторскую, но потом, убедившись в том, что там всегда идеальный порядок, стал приходить все реже и реже, а вскоре и вовсе перестал. Жизнь в музее постепенно вошла в обычную колею и потекла тихо и размеренно, как это всегда бывает в музеях: день сменялся другим, и каждый мало чем отличался от предыдущего.

Алексей Петрович встречал Михаила, только когда закрывал музей. А потом и еще реже, поскольку тот, оформившись еще и на ставку ночного сторожа, стал оставаться в музее на ночь.

Все так и шло – мирно и без происшествий. Однажды, правда, спокойное течение жизни музея было нарушено.

Михаил вошел в кабинет директора, как обычно бесшумно, и, сев на предложенный стул, сказал:

– Алексей Петрович, что-то неладно.

– Что вы имеете в виду, Миша?

– Понимаете, обе камеры на северной стороне здания музея в одно и то же время зафиксировали яркую вспышку.

– Ну и что, вы думаете, это может значить?

– Может быть, ничего. А может быть, что кто-то фотографирует расположение камер наблюдения.

– Ну, полноте вам, Миша! Конечно, фотографирует, но только не наши камеры, а музей или новую часовню на площади, или вообще что угодно. Здесь же центр, а сейчас лето, туристов полно.

Они еще немного поговорили и разошлись по своим делам. Вскоре Алексей Петрович вовсе забыл об этом разговоре и занялся повседневными делами.

К тому же на следующий день вернулся из Москвы Годящев, владелец коллекции икон, и директор пустил все свои силы на то, чтобы на этот раз не упустить возможность и устроить-таки выставку.

Но опасения Алексея Петровича оказались напрасными. Годящев сам позвонил ему и назначил встречу для подписания уже давно готового договора. Они встретились в кабинете директора музея на следующий же день после возвращения коллекционера. Годящев приехал один и сразу поднялся к Алексею Петровичу.

Сергей Викторович был большой человек, как в прямом, так и в переносном смысле. Он был высок и широк в плечах. На лице его всегда, независимо от ситуации, было недовольное выражение. Одевался он скромно. Кроме серебряной цепочки, хотя и довольно толстой, на шее и небольшой аккуратной золотой печатки на мизинце, никаких украшений не носил, несмотря на то, что при желании мог бы увешать себя золотом с головы до ног.