Гори оно огнем

– Ну, а если он не захочет мирным? Если он… он – вредина! – воскликнул Марат и запустил арбузной коркой в, подбирающегося к мирному голубю, кота.

– Нууу, если вреди-ина-а, – присвистнул отец. – Тогда конечно, тогда совсем другое дело!

– И тогда что?! – вспыхнул надеждой сын.

– Тогда – есть только один выход! – прищурившись, констатировал глава семьи.

– Какой? – почему-то перешёл на шёпот Маратка, нервно сглотнув слюну.

– А вот такой! – отец резко поднялся и, перезарядив невидимый автомат, выдал с легкой хрипотцой, подражая голосу любимого певца:

Предохранитель – вниз до упора,

Очередь – от живота.

Я обожаю расстреливать город!

Та-та-та, та-та-та,

Та-та-та, та-та-та-та! [1 - Александр Розенбаум «Марш музыкантского спецназа»]

Маратка тут же подпрыгнул с места, вслед за отцом, и, копируя все его движения, завопил что есть мочи:

Та-та-та, та-та-та,

Та-та-та, та-та-та-та!

И вот, они уже носятся по двору, яростно поливая виртуальными пулями деревья и кусты, посылая салютные очереди в небо, проверяя на крепость кирпичные стены домов и старый забор невидимой автоматной очередью, и мальчишка слышит, как сыпятся со звоном на асфальт пустые гильзы.

А еще – представляет, как расстреливает в упор вредного Кольку, как тот падает лицом в грязь, прямехонько туда, куда ещё совсем недавно втоптал белоснежную Мараткину бескозырку, подаренную братом отца, только-только приехавшего в отпуск из мореходки.

Вот и сейчас, Марату очень хотелось отправиться на кухню и, прижав к животу уже не воображаемый, а настоящий автомат, пропеть яростно и победно: «Та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та-та!!!», навсегда освободив маму от её новых друзей и знакомых. Да-да, именно освободить. Марат был уверен, что мама находится в плену у этих невнятных, опустившихся людей, вдруг ставших для нее важнее сына, важнее себя самой.

Он все время ждал, что она вернется, станет прежней, но, шло время и мама лишь больше отдалялась от него, становясь день ото дня все раздражительней и непредсказуемей. Становясь чужой.

Со временем она, уже не стесняясь соседей и сотрудников, стала выпивать и в будни, окончательно запустила себя и дом, начав понемногу прогуливать работу. Её понимали, жалели и входили в положение, вели душеспасительные беседы и просили опомниться.