Дух Фиилмарнен и его дети

К тому же, ему наверняка пришлось бы рассказать и о племени лисингонов, переполошив весь Гаутанд известием об опасности, которая надвигалась на него из степи и только чудом миновала. Как возгордилась бы Хаскнет, узнай, кто она! Он хотел начать новую жизнь, начать сначала, жизнь свободного человека, а не раба, и вот чем все это кончилось! Впрочем, он правильно делал, что молчал. Он надежно укрыл свое прошлое, а что до лисингонов, к чему пугать гаутов бедой, о которой они даже не подозревали, никогда не выходя из своего леса и даже не зная о существовании степи? Да, все было правильно, хотя все это ничем не могло помочь Снорки.

Когда мальчики подошли к дому кузнеца, Хиреворд остановился.

– Снорки, – сказал он, – прости Агне, он сам не знает, что говорит. Прости ради нашего рода, который всегда уважал Фиилмарнена и тебя, его родича, и всех элсли.

Это были злосчастные зайцы, все мокрые.

– Спасибо, мне не нужно, – отстранился Снорки.

– Ты не возьмешь? Ты нас не простишь? – Хиреворд побледнел. – Ты не попросишь за нас?

– Я попрошу, но без них, – ответил Снорки.

Он развернулся и пошел к дому, не замечая веток, хлеставших его по лицу, разбрасывая во все стороны осевшие на листьях холодные капли дождя.

Дома готовились ужинать. В большом горшке дымилась каша с медом из корней иван–чая. Мать разрезала хлеб, принесенный кем–то в виде платы за работу, а сверху на каждый ломоть положила большой ломоть вареной свинины. На середине стола стояла глиняная чашка с солью и лежала репа, выращенная Хиллой.

Увидев Снорки, мокрого, в синяках и крови, Ойгла так и присела:

– Великие духи, что с тобой случилось?

– Уж не медведь ли с тобой поздоровался? – спросил сына Стиг.

Снорки молча прошел к очагу и сел на скамейку, сгорбившись.

– Это что–то непонятное. Сын, что случилось? – Отец выбрался из–за стола и подошел к мальчику.

– Отец, скажи, ты считаешь, что я и Хаскнет не достойны входить в твой род? – спросил Снорки.