У зла нет власти

Лопнули две-три старые нитки, другие потянулись за книжкой, будто лазерные лучи, – откуда-то с потолка, с пола, от двери…

– Ого, – сказал Максимилиан.

Он плюнул на палец и потер обложку. Черный кожаный переплет на миг сделался серым и снова вернул себе прежний цвет, картонные «заплатки» потемнели. Проступило название – «Чердак Мира», частью тисненное золотом, частью отпечатанное типографской краской на картоне. Совсем недавнее воспоминание проскользнуло, будто солнечный зайчик, по дну памяти – и пропало раньше, чем я успела его ухватить.

– Здесь свежие нити, – пробормотал Максимилиан. – Молодец, Ленка.

И он принялся пролистывать страницы, то желтые, то белые, украшенные старинными гравюрами и аляповатыми детскими иллюстрациями. Эта книга напоминала модницу, нацепившую одновременно бальное платье, лыжную шапочку, звериную шкуру, бикини и рясу. От каждой страницы тянулись нити, и они путались, свивались в клубок, рвались, но одна нитка выделялась среди всех. Она прошивала книгу, она держала на себе весь спутанный клубок других нитей, и даже на ощупь была тугой, как струна.

– Начало есть, – пробормотал Максимилиан. – Давай распутывать дальше.

* * *

Выбравшись на лицевую сторону мира, мы несколько минут сидели на подоконнике, глядя на солнце и ничего не делая. Все-таки приятно осознавать, что настоящий мир, не изнаночный, такой яркий и светлый.

– Ты раньше бывал на изнанке?

– Нет, – нехотя признался Максимилиан. – Чтобы туда войти, надо в ком-то отражаться.

– И чтобы выбраться?

– Обязательно.

– А можно выйти на изнанку – и не суметь вернуться?

Максимилиан помолчал, глядя на крепостную стену. Там блестела сталь, время от времени начальственно взревывала труба.

– Там люди принца-деспота.

– На изнанке?

– На стене… Все можно, конечно. Можно поскользнуться на гнилой сливе и шею сломать.

– Тускло, серо и запутанно, – я поежилась. – Противненькое место для прогулок.

Максимилиан вертел в руках книгу. При солнечном свете она выглядела еще более нелепо: из нее торчали перья и неопрятные куски пакли, зато корешок теперь горделиво поблескивал золотом: «Чердак мира. 9861 год». Я вспомнила, как много нитей тянулось к этой книге на изнанке – и старых, и новых, и прямых, и запутанных.

– Это книга-оборотень, – сказал Максимилиан.